Славянская народная культура оставила огромное наследство, большая часть которого до конца так и не была изучена, а значит, постепенно происходит ее утрата. И чтобы до конца не потерять то, что оставили нам наши предки, нужно почаще обращаться к народным обычаям и традициям, изучать их. И в этом берется помочь автор сайта — объединить все богатство народное и донести его до посетителя.

Ведь, не зная прошлого, не имеешь будущего!

Славяне - возродим наших Богов и культуру!

Былины

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Не сырой дуб к земле клонится,
Не бумажные листочки расстилаются,
Расстилается сын перед батюшком,
Он и просит себе благословеньица:
«Ох ты, гой еси, родимый, милый батюшка!
Дай ты мне свое благословеньице,
Я поеду во славный, стольный Киев-град,
Помолиться чудотворцам киевским,
Заложиться за князя Владимира,
Послужить ему верой-правдою,
Постоять за веру христианскую».
Отвечает старый крестьянин,
Иван Тимофеевич:
«Я на добрые дела тебе благословенье дам,
А на худые дела благословенья нет.
Поедешь ты путем-дорогою,
Ни помысли злом на татарина,
Ни убей в чистом поле христианина».
Поклонился Илья Муромец отцу до земли.
Облатился Илья и обкольчужился:
Брал с собой палицу булатную,
Брал он копье долгомерное,
Еще тупи лук да калены стрелы,
И шел Илья во Божью церковь,
И отстоял раннюю заутреню воскресную,
И завечал заветы великие:
Ехать ко славному городу ко Киеву
И проехать дорогой прямоезжею,
Котора залегла ровно тридцать лет
Через те ли леса Брынские,
Через черны грязи Смоленские;
Не натягивать туга лука
Не кровавить копья долгомерного
И не кровавить палицы булатные.
И садился Илья на добра коня,
Поехал он во чисто поле,
Он и бьет его по крутым бедрам,
Ретивой его конь осержается,
Прочь от земли отделяется:
Он и скачет выше дерева стоячего,
Чуть пониже облака ходячего.
Он первый скок ступил за пять верст,
А другого ускоку не могли найти,
А в третий скочил под Чернигов-град.
Под Черниговым силушки черным-черно,
Черным-черно, как черна ворона;
Под Черниговым стоят три царевича,
С каждым силы сорок тысячей.
Ай во том во городе во Чернигове,
А во стене ворота призатворены,
А у ворот крепки сторожа да поставлены,
А во Божьей церкви стоят люди,
Богу молятся,
А они каются, причащаются,
А как со белым светушком прощаются.
Богатырское сердце разгорчиво и неуемчиво:
Пуще огня огничка разыграется,
Пуще палящего морозу разгорается.
И разрушил Илья заветы великие:
И приправил бурушка-косматушка в чисто поле,
А он рвал да сырой дуб, да кряковистый,
Ай воротил он дуб да из сырой земли
Со кореньями со каменьями,
А и стал он тут сырым дубом помахивать,
Учал по силушке погуливать:
А где повернется, делал улицы,
Поворотится - часты площади!
Добивается до трех царевичей.
«Ох вы, гой еси мои три царевича!-
Во полон ли мне вас взять,
Ай с вас буйны головы снять?
Как во полон мне вас взять:
У меня дороги заезжие и хлебы завозные,
А как головы снять - царски семена погубить.
Вы поедьте по своим местам,
Вы чините везде такову славу,
Что святая Русь не пуста стоит,
На святой Руси есть сильны могучи богатыри»
Увидали мужики его, черниговцы:
Отворяют ему ворота во Чернигов-град
И несут ему даровья великие:
«Ай же ты, удалый, добрый молодец!
Ты бери-ка у нас злато, серебро,
И бери-ка у нас скатый жемчуг,
И живи у нас, во городе Чернигове,
И слыви у нас воеводою.
Будем мы тебя поить-кормить:
Вином-то поить тебя допьяна,
Хлебом солью кормить тебя досыта,
А денег давать тебе долюби».
Возговорит старый казак Илья Муромец:
«Ай же вы, мужики, черниговцы!
Не надо мне-ка ни злата, ни серебра,
И не надо мне-ка скатного жемчуга,
И не живу во городе Чернигове,
И не слыву у вас воеводою.
А скажите мне дорогу, прямоезжую,
Прямоезжую дорогу в стольный Киев-град!»
Говорили ему мужички-черниговцы:
«Ай же ты, удалый, добрый молодец,
Славный богатырь Святорусский!
Прямоезжею дорожкой в Киев пятьсот верст.
Окольной дорожкой цела тысяча:
Прямоезжая дорожка заколодила,
Заколодила дорожка, замуравила;
Серый зверь тут не прорыскивает,
Черный ворон не пролетывает:
Как у той грязи, у Черной,
У той березы, у покляпой,
У славного креста, у Леванидова,
У славненькой у речки, у Смородинки,
Сидит Соловей-разбойник, Одихмантьев сын.
А сидит Соловей да на семи дубах,
Свищет-то он по-соловьему,
Шипит-то он по-змеиному,
Воскричит-то он, злодей, по-звериному,
А желты пески со кряжиков посыпаются,
А темны леса к сырой земле преклонятся,
А что есть людей, все мертвы лежат!»
Только видели добра-молодца, да седучи,
А не видели тут удалого поедучи.
Во чистом поле да курева стоит,
Курева стоит, да пыль столбом летит.
Пошел его добрый конь богатырский
С горы на гору перескакивать,
С холмы на холму перемахивать,
Мелки рученьки-озерки между ног спускать.
Подбегает он ко грязи той, ко Черной,
Ко славные березы, ко покляпые,
Ко тому кресту, ко Леванидову,
Ко славненькой речке, ко Смородинке.
И наехал он, Илья, Соловья-разбойника.
И заслышал Соловей-разбойник
Того ли топу кониного,
И тоя ли он поездки богатырские:
Засвистал-то Соловей по-соловьему,
А в другой зашипел, рабойник, по-змеиному,
А в третьи рявкает по-звериному,
Ажио мать сыра-земля продрогнула,
А со кряжиков песочики посыпалися,
А во реченьке вода вся помутилася,
Темны лесушки к земле преклонилися,
А что есть людей, все мертвы лежат,
Его добрый конь на коленки пал.
Говорит Илья Муромец, Иванович:
«Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!
Не бывал ты в пещерах белокаменных,
Не бывал ты, конь, в темных лесах,
Не слыхал ты свисту соловьиного,
Не слыхал ты шипу змеиного,
А того ли ты крику звериного,
А звериного крику, туриного?»
Разрушает Илья заповедь великую:
Становил коня он богатырского,
Свой тугий лук разрывчатый отстегивал
От правого от стремечка булатного,
Накладывал-то стрелочку каленую
И натягивал тетивочку шелковую,
А сам ко стрелке приговаривал:
«А ты лети, моя стрела, да не в темный лес,
А ты лети, моя стрела, да не в чисто поле,
Не пади, стрелка, ни на землю, ни на воду,
А пади Соловью во правый глаз!»
И не пала стрелка ни на землю, ни на воду,
А пала Соловью во правый глаз.
Полетел Соловей с сыра дуба Комом ко сырой земле.
Подхватил Илья Муромец Соловья на белы руки,
Пристегнул его ко правому ко стремени,
Ко правому ко стремечку булатному.
Он поехал по раздольицу чисту полю,
Идет мимо: Соловьиное поместьице.
Кабы двор у Соловья был на семи верстах,
Как было около двора железный тын,
А на всякой тынинке по маковке
И по той по голове богатырские.
Увидят Соловьиные детушки,
Смотрят в окошечко косявчато,
Сами они воспроговорят таково слово:
«Ай же ты, свет, государыня матушка!
Едет наш батюшка раздольицем, чистым полем,
И сидит он на добром коне богатырскоем,
И везет он мужичищу-деревенщину,
Ко стремени булатному прикована!»
Увидит Соловьиная молода жена,
В окошечко по пояс бросалася,
Смотрит в окошечко косявчато,
Сама она воспроговорит таково слово:
«Идет мужичища-деревенщина
Раздольицем, чистым полем
И везет-то государя-батюшку,
Ко стремени булатному прикована!»
Похватали они тут шалыги подорожные.
Она им воспроговорит таково слово:
«Не взимайте вы шалыг подорожниих,
Вы пойдите в подвалы глубокие,
Берите мои золоты ключи,
Отмыкайте мои вы окованы ларцы,
А берите вы мою золоту казну,
Вы ведите-тка богатыря Святорусского
В мое во гнездышко Соловье,
Кормите его ествушкой сахарною,
Поите его питьицем медвяныим,
Дарите ему дары драгоценные!»
Тут ее девять сынов закорилися:
И не берут у нее золоты ключи, ?
Не походят в подвалы глубокие,
Не берут ее золотой казны;
А худым, ведь, свои думушки думают:
Хотят обернуться черными воронами
С носами железными,
Они хотят расклевать добра молодца,
Того ли Илью Муромца, Ивановича.
И бросалась молода жена Соловьевая,
А и молится, убивается:
«Гой еси ты, удалый добрый молодец!
Бери ты у нас золотой казны, сколько надобно;
Отпусти Соловья-разбойника,
Не вези Соловья во Киев-град!»
А его-то дети, Соловьевы,
Неучливо они поговаривают,
Они только Илью и видели,
Что стоял у двора Соловьиного.
И стегает Илья, он, добра коня,
Как бы конь под ним осержается.
Побежал Илья, как сокол летит,
Приезжает Илья, он, во Киев-град,
Приехал он к князю на широкий двор,
Становил он коня посередь двора,
Шел он в палату белокаменну
И молился он Спасу со Пречистою,
Поклонился князю со княгинею
На все на четыре стороны.
У великого князя Владимира,
У него, князя, поместный пир;
А и много на пиру было князей, бояр,
Много сильных, могучих богатырей;
И поднесли ему, Илье, чару зелена вина,
Зелена вина, в полтора ведра.
Принимает Илья единой рукой,
Выпивает чару единым духом.
Стал Владимир-князь выспрашивать:
«Ты откулешний, дородный добрый молодец!
Тебя как, молодца, именем назвать,
Взвеличать удалого по отчеству?
А по имени тебе можно место дать,
По изотчеству пожаловати!»
Говорит ему Илья таковы слова:
«Есть я из славного города, из Мурома,
Со славного села Карачарова,
Именем меня Ильей зовут,
Илья Муромец, сын Иванович белы руки
Стоял-то я заутреню во Муроме,
Поспевал-то я к обеденке в столько Киев-град.
Дело мое дороженькой замешкалось:
Ехал я дорожкой прямоезжею,
Прямоезжей, мимо славен Чернигов-град,
Мимо славную рученьку Смородинку!»
Говорят тут могучие богатыри:
«А ласково солнце, Владимир-князь!
Во очах детина завирается:
Под городом Черниговом стоит силушка неверная,
У речки у Смородинки Соловей-разбойник,
Одихмантьев сын. Залегла та дорога тридцать лет,
Оттого Соловья-разбойника!»
Говорит Илья таковы слова:
«Владимир-князь столько-киевский
Соловей-разбойник на твоем дворе,
И прикован он ко правому стремечку,
Ко стремечку, ко булатному!»
Тут Владимир-князь столько-киевский
Скорешенько вставал он на резвы ноги,
Кунью шубоньку накинул на одно плечо,
Шапочку соболью на одно ушко,
Скорешенько бежал он на широкий двор,
Подходит он к Соловью, к разбойнику.
Выходили туго князи, бояра,
Все русские могучие богатыри:
Самсон, богатырь Колыванович,
Сухан богатырь, сын Домантьевич,
Святогор богатырь и Полкан другой
И семь-то братов Збродовичи,
Еще мужики были Залешане,
А еще два брата Хапиловы,
Только было у князя их тридцать молодцов.
Говорил Владимир Илье Муромцу:
«Прикажи-ка засвистать по-соловьему,
Прикажи-ка воскричать по-звериному!»
Говорил ему Илья Муромец:
«Засвищи-ка, Соловей, только в полсвиста соловьего,
Закричи-ка только в полкрика звериного!»
Как засвистал Соловей по-соловьему,
Закричал злодей, он, по-звериному:
От этого посвиста соловьего,
От этого от покрика звериного,
Темные леса к земле поклонилися,
На теремах маковки покривилися,
Околенки хрустальные порассыпались,
А и князи и бояри испужалися,
На корачках по двору расползалися,
Попадали все сильные могучие богатыри,
И накурил он беды несносные...
А Владимир-князь едва жив стоит
Со душой княгиней Апраксией.
Говорит тут ласковый Владимир-князь:
«Ах ты, гой еси, Илья Муромец, сын Иванович!
Уйми ты Соловья-разбойника!
А и эта шутка нам не надобна!»
Садился Илья на добра коня:
Ехал Илья в раздельице, чисто-поле,
Срубил Соловью буйну голову,
Рубил ему голову приговаривал:
«Полно-тко тебе слезить отцов, матерей,
Полно-тко вдовить молодых жен,
Полно спускать сиротать малых детушек!»
Тут Соловью и славу поют!

 

Илья Муромец и сила богатырская

Нам не жалко пива пьяного,
Нам не жалко зелена вина,
Только жалко смиренной беседушки.
Во беседе сидят люди добрые,
Говорят они речи хорошие
Про старое, про бывалое,
Про того ли Илью Муромца,
Илью Муромца, сын Ивановича.
Во славном во городе во Муроме,
Во селе было Карачарове,
Сиднем сидел Илья Муромец,
Крестьянский сын,
Сиднем сидел цело тридцать лет.
Уходил государь его батюшка
Со родителем, со матушкой
На работушку на крестьянскую.
Как приходили две калики перехожие
Под тое окошечко косявчато.
Говорят калики таковы слова:
«Ты пойди, Илья, принеси испить!»
«Нища братья, я без рук, без ног!»
«Ты вставай, Илья, нас не обманывай!»
Илья стал вставать, ровно встрепаный,
Он пошел, принес чару в полтора ведра,
Нищей братии стал поднашивать,
Ему нищи отворачивают.
Нища братья у Ильи спрашивали:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
«От земли столб был бы до небушки,
Ко столбу было золото кольцо,
За кольцо бы взял, Святорусску поворотил!»
«Ты пойди, Илья, принеси другу чару!»
Илья стал им поднашивать:
Они Илье отворачивают.
Выпивал Илья без отдыха большу чару в полтора ведра.
Они у Ильи стали спрашивать:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
«Во мне силушки половинушка!»
Говорят калики перехожие:
«Будешь ты Илья, великий богатырь,
И смерть тебе на бою не писана.
Бейся, ратися со всяким богатырем
И со всею паленицею удалою,
А только не выходи дратися
Со Святогором богатырем:
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном богатырем:
У него на голове семь власов ангельских.
Не бейся и со родом Микуловым:
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Всеславьевича:
Он не силою возьмет,
Так хитростью, мудростью.
Доставай, Илья, коня себе богатырского;
Выходи в раздольице чисто поле,
Покупай жеребчика немудрого,
Станови его в сруб на три месяца.
Корми его пшеном белояровым.
А пройдет поры-времени три месяца,
Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай,
И во три росы жеребчика выкатывай.
Подводи его к тыну ко высокому;
Как станет жеребчик через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Поезжай на нем, куда хочешь!»
Тут-то калики потерялися.
Пошел Илья к родителю, ко батюшку,
На тую на работу на крестьянскую:
Очистить надо пал от дубья колодья.
Он Дубье колодье все повырубил,
Во глубоку реку повыгрузил.
Пошел Илья во раздольице чисто поле,
Видит: мужик ведет жеребчика немудрого,
Бурого жеребчика, косматенького.
Покупал Илья того жеребчика,
Становил жеребчика в сруб натри месяца,
Кормил его пшеном белояровым,
Поил свежей ключевой водой.
И прошло поры-времени три месяца,
Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,
В три росы его выкатывать.
Стал да мой жеребеночек поигрывать,
Через Оку реку попрыгивать.
Подъезжал ко тыну ко высокому
И стал бурушко через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Тут Илья Муромец
Седлал добра коня, зауздывал, у батюшки, у матушки
Прощеньица-благословеньица,
И поехал в раздольице чисто поле.

 

Вольга Всеславьевич

Закатилось красное солнышко
За горушки высокие, за моря за широкие,
Рассаждалися звезды частые по светлу небу;
Порождался Вольга, сударь Всеславьевич,
На матушке на святой Руси.
Подрожала сыра-земля,
Стряслося славно царство Индийское,
А и сине море сколебалося
Для-ради рожденья богатырского
Молода Вольга Всеславьевича.
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Вольга в полтора часа,
Вольга говорит - как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня-матушка,
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену черевчатую,
А не пояси в поясья шелковые;
Пеленай меня, матушка,
Во крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
Во праву руку - палицу,
А тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица девяносто пуд!»
А и будет Вольга семи годов
И пошел Вольга, сударь Всеславьевич,
Обучаться всяких хитростей-мудростей:
Птицей летать да под облака,
Рыбою ходить да во глубоки стана,
Зверями ходить да во темны леса.
А и будет Вольга во двенадцать лет,
Собирал дружину себе добрую,
Добрую дружину, хоробрую,
Тридцать молодцев без единого,
Сам еще Вольга во тридцатыих.
«Дружина,- скажет,- моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то:
Вейте веревочки шелковые,
Становите веревочки по темну лесу,
Становите веревочки по сырой земле,
По ближности славного синя-моря,
И ловите вы куниц и лисиц,
Диких зверей и черных соболей,
И ловите по три дня и по три ночи».
Слушали большого братца атамана-то,
Делали дело повеленное,
Вили веревочки шелковые,
Становили веревочки по темну лесу,
По темну лесу, по сырой земле,
Ловили по три дня и по три ночи, -
Не могли добыть ни одного зверька.
Обернулся Вольга, сударь Всеславьевич, левом-зверем:
Поскочил по сырой земле, по темну лесу,
Заворачивал куниц,лисиц
И диких зверей, черных соболей,
Больших, поскакучих заюшек,
Малых горностаюшек,
Ко тому ли, ко славному синю-морю,
Во те ли во тоневья шелковые.
И будет во граде во Киеве
Со своею дружиною со доброю,
И скажет Вольга, сударь Всеславьевич:
«Дружинушка ты моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то,
Ставьте-тко пасточки дубовые,
Силышки вы ладьте-тко шелковые,
Становите силышки на темный лес,
На темный лес, на самый верх,
Ловите гусей-лебедей, ясных соколеи
И малую птицу-пташицу».
И слушали большого братца, атамана-то,
Делали дело повеленное:
Вили силышки шелковые,
Становили силышки на темный лес,
На темный лес, на самый верх;
Ловили по три дня и по три ночи,
He могли добыть ни одной птички.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Науй-птицей, Полетел по подоблачыо,
Заворачивал гусей-лебедей, ясных соколеи
И малую птицу пташицу.
И будут во городе во Киеве
Со своей дружинушкой хороброю;
Скажет Вольга, сударь Всеславьевич:
«Дружина моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то,
Делайте вы дело повеленное:
Возьмите топоры древорубные,
Стройте суденышки дубовые,
Вяжите вы тоневья шелковые,
Выезжайте вы на сине-море,
Ловите рыбу семжинку и белужинку,
Щученку и платиченку
И дорогую рыбку осетринку,
И ловите по три дни и по три ночи».
И слушали большого братца, атамана-то,
Делали дело повеленное:
Брали топоры древорубные,
Строили суденышко дубовое,
Вязали тоневья шелковые,
Выезжали на сине-море;
Ловили по три дни и по три ночи,
Не могли добыть ни одной рыбки.
Повернулся Вольга, сударь
Всеславьевич, рыбой-щучиной
И побежал по синю-морю,
Заворачивал рыбу семжинку и белужинку,
Дорогую рыбу осетринку
Со тех станов со глубоких
Во тыи во тоневья шелковые.
И будут во граде во Киеве
Со своею дружиною, со доброю,
И скажет Вольга сударь Всеславьевич:
«Дружина моя добрая, хоробрая!
А и есть ли, братцы, у вас такой человек,
Кто бы обернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индийскому,
Проведал бы про царство Индийское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыеву.
Что он, царь, советует
Со своею царицею Азвяковною?
Думает ли ехать на святую Русь?»
Как бы лист со травою пристилается,
Отвечают ему удалы добры-молодцы:
«Нет у нас такого молодца, Опричь тебя.
Вольги Всеславьевича!»
А тут таковой Всеславьевич,
Он обернулся гнедым туром-золотые рога,
Побежал он ко царству Индийскому,
Он первый скок за целу версту скочил,
А другой скок не могли найти.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малой птицей-пташицей,
Полетел он по подоблачыо,
И будет в царстве Индийском;
И сел на палаты белокаменны,
На те на палаты царские,
Ко тому царю Индийскому
И на то окошечко косящатое.
А не буйные ветры по насту тянут;
Царь со царицей разговор говорит:
«Ай же ты, царица Азвяковна,
Я знаю, про то ведаю:
На Руси-то трава растет не по-старому,
Цветы цветут не по-прежнему,
А видно Вольги-то живого нет!»
Говорит царица Азвяковна:
«А и гой еси ты, славный индийский царь!
На Руси трава все растет по-старому,
И цветы-то цветут по-прежнему.
А ночесь спалось, во снах виделось,
Будто с под восточные с под сторонушки
Налетела птица, малая пташица,
А с под западней с под сторонушки
Налетела птица - черный ворон;
Слетались они во чистом поле,
Слеталися, подиралися;
Малая-то птица-пташица
Черного ворона повыклевала,
По перышку она повыщипала
И на ветер все повыпускала!»
«Ай же ты, царица Азвяковна!
Поеду я воевать на святую Русь,
Завоюю на Руси девять городов,
Подарю своих девять сынов,
Привезу тебе шубоньку дорогую».
Говорит царица Азвяковна:
«Ане взять тебе девяти городов,
И не подарить тебе девяти сынов,
И не привезти тебе шубоньку дорогую!»
Эти речи царю не слюбилися:
Ударил он царицу по белу лицу,
И пролил у царицы кровь напрасную,
Напрасную кровь, безповинную.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малым горностаюшком:
Бегал по подвалам, по погребам,
У тугих луков тетивки покусывал,
У каленых стрел железки повынимал,
У того ружья у огненного
Кременья и шомпол повыдергал,
А все он в землю закапывал.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малою птицей-пташицей,
Взвился он высоко по поднебесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел к своей дружине хороброй.
Дружина спит, Вольга не спит,
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси, вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать!
Пойдем мы ко царству Индийскому».
Дружина спит, Вольга не спит,
Он обернется серым волком,
Бегал, скакал по темным лесам и по раменью:
А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы - любимый кус!
Он зайцам, лисицам не брезгивал.
Вольга поил, кормил дружину хоробрую,
Обувал, одевал добрых молодцев,
Носили они шубы соболиные,
Переменные шубы-то барсовые.
Дружина спит, Вольга не спит,
Он обернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине-море:
А бьет он гусей, белых лебедей,
А и серым малым уткам спуску нет.
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были яства переменные,
Переменные яства, сахарные.
И пришли они ко стене белокаменной:
Крепка стена белокаменна,
Ворота у города железные,
Крюки, засовы всемодные,
Стоят караулы денны-нощны,
Стоит подворотня дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы вырезаны -
А и только в вырезу мурашу пройти;
И все молодцы закручинились,
Закручинилися, запечалилися,
Говорят таковы слова:
«Потерять будет головки напрасные,
А и как нам будет стену пройти?»
Молодой Вольга он догадлив был:
Сам обернулся мурашиком
И всех добрых молодцов мурашками;
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне
Во славном царстве Индийском,
Всех обернул добрыми молодцами:
Со своею стали сбруею со ратною,
И силу индийскую в полон брали.
Он злата, серебра выкатил,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сто тысячей.

 

Древний русский богатырь

Всякого века есть свой идеал,
И в каждом народе стремленье есть к правде
И к славе; но каждый народ понимал -
По своему только - и правду, и славу.
Век чудищ и дивов былых проходил,
Рождался век витязей, богатырей младших;
Мир самый чудес, сверхъестественных сил
Искал себе новой, существенной почвы.
Как две ярых тучи средь ночи седой,
Столкнулися силы славянов и асов, -
Одна, защищая очаг свой родной,
Другая, врываясь в ее край богатый.
То был грозный вызов, что гордый
Один Бросал Святовиту. Ему надо было
Пристроить вождей своих бранных дружин,
Закончить тот спор, что он некогда начал
В стране древних ванов. Воинственный дух
Отца знатных асов кипел нетерпеньем
В главе стать вселенной; его бранный слух
Лишь мог услаждаться бряцаньем оружья;
Война утешала Одина вдвойне,
Она развивала его мир дружинный,
Лишь только в кровавой, жестокой войне
Он мог собирать с поля битвы героев
В златую Валгаллу, на помощь себе,
В божественный вечер небесных величий.
Погасни мир целый в ужасной борьбе,
Лишь только бы громы победы и славы
Всемирный его окружали престол,
И дальние страны, как лист, трепетали
При имени асов. Но вот он нашел
Достойных противников в мире славянском.
Царь асов уж знал всех славянских вождей,
Везде уважая воинскую доблесть;
И даже велел в стране дальней своей
Собрать имена их потом, для потомства...
Гроза бушевала по всем островам
Волынского моря и вдоль стран Поморских,
Кидая победу то светлым вождям
Одина, то мощным сынам Святовита;
Свершались с обеих сторон чудеса
Высокой отваги и ярости дикой:
Немало вписали в свои волоса
Славянские девы дел громких и славных.
Ряд целых столетий носились кругом
Младые валькирьи и бледные вилы,
Вперед отмечая кровавым перстом
Достойных пить смертную чашу; пир смерти
Пришелся по сердцу обеим странам;
Ни та, ни другая признать не хотела
Себя побежденною; то здесь, то там
Ходить продолжала кровавая чаша;
Война так любезна бессмертным богам!
Король датчан - Фрото - с своими войсками
Уравнивал горы, по топким местам
Мостил себе гати; скрывался в засады,
Просверливал в самой воде корабли;
Чтоб взять град Пултуск, притворился умершим;
Созвавши старейшин славянской земли,
Предательски резал. Гейдрек, сын колдуньи
Гервары, сражался волшебным мечом,
Что древле сковали чудесные карлы;
Клинок его острый, покрытый кругом
Резьбой рун священных, сиял будто солнце,
И мог тогда только влагаться в ножны,
Когда обагрен был весь вражеской кровью;
Гейдрек с ним не раз преклонял ход войны
На сторону асов, и взял в полон Дука,
Храбрейшего князя славянских дружин.
Но самой кровавой, решительной битвой
Был бой при Бравалле, где Гуно один,
Вождь ванов днепровских, имел под рукою
До двух сот князей и такое ж число
Народных дружин их.
Лишь только известье,
О страшных столь силах воинских дошло
До дальних племен, все они захотели
Зреть битву, каких не бывало с времен
Великого Карны и князя Арджуны
Небесные боги с обеих сторон
Пришли взглянуть также на славную битву.
Одну из славянских передних дружин
Вела Висна - дева, суровая духом,
Привычная к битвам. Великий Один
Заметил тотчас же ее приближенье
По круглым, медяного цвета, щитам,
Почти обнаженных, людей ее ратных,
По крепким их мышцам и длинным мечам.
В бою рукопашном откинувши быстро
Свой щит за плечо иль отдавши слуге,
Они с голой грудью кидалися в схватку.
Бесстрашная Висна держала в руке
Священное знамя. Она подала знак
К начатию битвы, ударивши в щит,
И ринулась грудью, как ярая львица,
На вражий силы. И бог Святовит,
И ярый Один созерцали ход битвы;
Но тот и другой, по гордыне своей,
В нее не мешались. На море и суше
Сверкал копий лес и гремел звон мечей;
Славяне и асы смешали ряды их,
Лились реки крови, кровавая мгла Покрыла равнину...
Семь дней не смолкала
Ужасная сеча, покуда легла
Вся лучшая сила; семь дней колебалась
Победа меж той и другой стороной;
Чрез три реки люди ходили по трупам;
И синее море, и берег морской
Дымилися кровью; без счета валились Свои и чужие.
Но вот, наконец,
Победа вдруг стала заметно клониться
На сторону асов... Один, их отец,
Воспрянул в весельи, славяне бежали...
В отмщенье за этот погром Святовит
Послал их на датчан. В короткое время,
Предание немцев самих говорит,
В короткое время славяне сломали
Их край до дальнейших его островов,
Сковали в цепях короля их Канута,
И отдали только на выбор врагов:
Платить ли им дань, иль одеться по-женски,
И также по-женски чесать волоса,
В знак «бабьего» их перед ними бессилья.
Покуда ж сбирались о том голоса,
Славяне заставили их покориться
Обеим условьям. Так жребий войны
Держал меж них долго весы в равновесьи;
Но дух беспокойный славянской страны
Не мог подчиниться условьям единства.
Единство раскиданным врознь племенам
Дает большей частью завоеватель.
У нас они были, - по тем временам,
Еще недоступно им было единство.
Единство есть сила, порядок и власть;
Оно утверждается светом народным;
А там, где господствует дикая страсть
И буйная воля, быть трудно единству.
Народ рано ль, поздно ль, но чувствует сам
Потребность в единстве; но знатные люди
Препятствуют часто народным делам
И держат народы, для собственной пользы,
В раздорах и распрях. Сперва у славян
Людей знатных не было, - все были равны;
И голос народный, и вещий Баян
Одну величали блестящую доблесть;
Но нравы соседей влияли на них...
Заложники те, что они дали асам,
Давно онемечились. Кинув своих,
Они изменили свой прежний характер;
Родной мир славянский для них стал чужим,
Воинственный ас стал для них побратимом;
Напротив, Мимир, он значеньем своим
Имел уж большое влиянье на ванов.
У нас есть немало преданий своих,
О знахарях вещих и страшных волотах;
Но кто назывался Мимиром из них
Об этом в народе утратилась память.
По духу, все сходны они меж собой;
Но йотн Полуночный быть должен из главных;
Не он ли, йотн древний, еще той порой
У нас стал учителем вещей науки?
Преданье не помнит, он долго ли был
Заложником ванов; но эта эпоха,
Куда мы вступили, полна вещих сил
Старинного йотна у нас и у асов.
Его мрачный образ выходит не раз
В таинственных образах знахарей финских;
Он долго жил в сказках народных у нас.
В сообществе с северным дивом Рогином,
И змеем Фафниром, и гибнет потом
Едва ли не в самую эту эпоху,
Когда выступает пред нами кругом,
На место титанов, ряд витязей новых
К Мимиру спешили славяне гадать,
К нему обращалась и вещая Вана
За хитрым советом; славянская рать
Боялась его непонятных заклятий.
Как Вана шептала заклятья свои,
Чрез что походили они на молитву;
Так древний титан Полуночной земли
Их пел, приводя в содроганье природу.
Он пел, как родилось железо у них,
И тем заговаривал витязям раны;
Он пел, как родились в пучинах морских
Шипящие змеи, из слюн ядовитых
Чудовища Сиетера, и тем спасал
От их укушенья; он пел про начало
Вселенной, о том как бог Укко послал
Медовые тучи на первые нивы,
И тем заговаривал тучи и гром...
Он пел про значенье божественных асов,
Их вещую силу в народе своем,
Про знатность их рода, их славу, богатство,
Про то, как их чтит весь Полуночный край,
Про блеск их оружья и дивные клады
Про их лучезарный, воинственный рай,
Где с ними пирует Один, бог победы, -
И тем разжигал он в славянских вождях
Желание власти, почета, богатства;
А в Ване - потворство в домашних делах
И дух подражания знатным соседям.
Коварный Мимир незаметно следил
За всем, что творилось в земле вольных ванов,
И всякую новость тотчас доводил
До сведенья бога Полночи, Одина:
Затем что Один на него возложил
Ввести в страну Ваны сынов своих асов.
Меж тем столкновенье в кровавых боях
И ванов, и асов, знакомство друг с другом,
Сближенье двух этих враждебных племен
Порою в союзах, в торговых сношеньях,
Вносили в их страны с обеих сторон
Немало, дотоле неведомых, новшеств.
В уме вещей Ваны, в народных делах,
Заметно вдруг новое стало стремленье;
Усилилась зависть в родных племенах,
Стремленье враждебных родов к превосходству;
Чужой человек стал почетней своих,
По той лишь причине, что он чужеземец;
Знать стала искать себе прав родовых;
Для всех образцом именитый стал немец;
Явилась и знать без малейших заслуг.
Опричь темной давности древнего рода,
Как было у асов, где тысячи рук
Всегда вступить были готовы на службу
К потомкам Одина. Власть древних князей,
Сих первых старейшин славянского мира,
Должна была спорить со властью людей,
Совсем еще новых, но сильных богатством;
Край явно немечился; витязи шли
Служить в благородных немецких дружинах,
Порой далее против родимой земли;
В стране кипел сонм согдядатаев темных...
Разумные люди виновником зла
Считали заложника, йотна Мимира;
Но вещая Вана как будто была
Совсем околдована хитрым титаном.
Младой богатырь, по имени Вин,
Сдружился с полночным бойцом Старкатером,
И будучи сам коренной славянин,
Ему, скандинаву, враждебному асу,
Как брат, помогал в многих ратных делах;
В борьбе против ближних восточных народов,
И даже в родимых славянских странах,
В победе над родственным племенем Вильцев.
Не в это ли время, и чудищ, и змей,
И вещих валькирий, у нас появился
И витязь Добрыня? Не с этих ли дней
Он сбросил свой прежний, божественный образ
Старинного Кришну, и принял другой,
Воинственный образ младого Сигурда,
Сразивши своею могучей рукой
Полночного Змея Горыныча, где он
Нашел в пещерах белокаменных,
Нашел он много злата, серебра,
Нашел в палатах у Змеища
Свою он любимую тетушку, Тоя-то Марью Дивовну,
Выводил из пещеры белокаменной,
И собрав злата, серебра,
Пошел к матушке родимой своей...
Так образ, внесенный Микулой с собой,
Небесного Кришну, не раз изменившись
Еще на Востоке, мог стать той порой
У асов - Сигурдом, у ванов - Добрыней;
А позже еще, пережив мир былой,
Принять от народа и сан современный
Рязанского князя?.. Не в эти ли дни
Он встретился с прежней своей Царь-Девицей?..
И кто эта Марья?.. Не здесь ли они
Слюбились, и стала ему дочь Микулы Семеюшкой милой?
Не той ли порой
Жил-был и Поток, уроженец Поморский,
А может, и Киевский, с вещей женой,
Лебедушкой белой, из рода валькирий
И наших вил вещих, что несколько раз
Его изводила - и клала в могилу,
И сонным поила питьем; как у нас
Про то повествуется в древних былинах;
И в камень-горюч превращала его,
И ночью гвоздями к стене прибивала;
Но все не сгубила? Позднее того
Опять он гуляет с семьей богатырской.
Пришел ли он также с Микулой родным
Из Индии прямо в Полночную землю,
Иль странствовал он по народам чужим,
Восточным и Западным, и нахватался
У них всяких новых чудес и прикрас;
Но он ославянился в наших преданьях,
Он занял свой дух богатырский у нас,
И стал он нам, русским, богатырем кровным.
Мимир и Микула с своей стороны,
Должны понимать вполне были друг друга,
Как оба - титаны седой старины
И полные оба ее вещих знаний.
Сойтися они не могли меж собой,
А были скорее друг другу врагами.
Мимир искал вызвать Микулу на бой
И сразу его победить в хитром знаньи;
Но строгий Микула борьбы не искал,
А был осторожен. Во время раз жатвы,
Когда он уж поле свое дожинал,
Померкнуло небо, надвинулась грозно
Дождевая туча; все бросились вмиг
Кидать снопы в копна, в возы класть пожитки;
Но вещий Микула тотчас же постиг,
Чьи это тут шашни. «Не будет дождя!» -
Он им возвещает, а сам продолжает Работать.
Немного потом погодя,
Отколь ни взялся, скачет черный к ним всадник,
На черном коне. «Гей, пусти!» - он кричит.
«Ни, ни, не пущу, - отвечает Микула, -
Богато, вишь, набрал, так дождь не дождит».
Исчез черный всадник, а туча синеет,
Потом побледнела: все ждут - будет град!
Летит белый всадник. «Пусти, сделай милость!»
«Ни, ни, не пущу!» - «Эй, пусти, говорят!
Не выдержу». «Ну-же, ступай! Там, за нивой,
Глухой буерак есть...» И в этот же миг
Посыпался град по бесплодной ложбине.
Еще разозлился сильнее старик,
Полуночный знахарь за то на Микулу,
И начал хвалиться в народе, что он
Засеет и выхолит поле под ниву
Получше Микулы. Мимир был силен
В искусстве глаза отводить.
Но вот, точно, Он вырастил ниву; желтеет она,
Любуются все на ее полный колос;
Колышется нива, как в море волна.
Случилось Микулушке ехать тут с грузом,
Послал он у йотна Мимира спросить,
Позволит ли он провести через поле;
Мимиру нельзя в похвальбе уступить -
Позволил, а в грузном возу у Микулы
Мимир знал про это, иль, может, не знал,
Была градовая запрятана туча;
Лишь въехал Микула, как град застучал,
И в миг превратил все Мимирово поле
В сплошное болото. «Ну, знахарь, постой!
Узнаешь меня; я тебя доконаю!» -
Вскричал Мимир вслед, погрозивши рукой,
И вещие начал тянуть заклинанья.
Тотчас же померкли кругом небеса,
Дрогнула земля, всколыхалося море,
Стон издали горы, завыли леса,
Объял ужас камни, вихрь поднял столб пыли,
И прямо навстречу Микуле летит.
«Ну, ладно! Не жалуйся, сам коли лезешь
Ко мне на рожон», - знахарь наш говорит;
А сам, из-за пояса вынув секиру,
Пустил ей в столб вихря - как вихрь завизжит,
И дальше... С собою унес и секиру.
Летит, а секира вонзилась в него,
Как в дерево... Слышит потом наш Микула
Про старого йотна, врага своего,
Что где-то себя невзначай он скалечил,
А после признал у него и топор, -
Случайно зашедши к нему раз в жилище.
Озлобленный йотн, увидав с этих пор,
Что вещий Микула ему не под силу,
Спешил кончить с Ваной, зачем он и был
Отправлен Одином в заложники асов,
И надобно думать, что он насолил
В то время немало славянскому миру.
Йотн видел, что Вану тогда поглощал
Раздор непрестанный племен ее кровных,
И их ведогоней... Дух Ваны витал
Почти постоянно среди бурных схваток
Духов сих домашних славянских племен,
Хранителей этих родного хозяйства
У каждого племени, с древних времен
Всегда начинавших народные смуты.
Собравшись на гранях враждебных родов,
Старинные эти родные пенаты
Старалися выкрасть у кровных врагов
Земли плодородье, ее урожаи;
А к ним заносили засуху и зной.
Болезни и порчи, или угоняли
Стада у них, крали богатство. Порой
Участие брали в борьбе ведогони
Из-за моря, также воруя себе
У ванов плоды их земли и погоду.
Нельзя не участвовать было в борьбе
Царице страны, благодетельной Ване.
Вражда эта кровная Ване была
Тогда всего ближе; враждой этой кровной
Жила вся страна. Даже смерть не могла
Смирить дух раздора, - и тени усопших,
Смешавшись с толпой ведогоней живых,
Не раз принимали участье в их битвах...
Далеко шум этих побоищ ночных
Был слышен. В лесах вырывались деревья,
От гор отторгалися камни, столпом
Вздымалася пыль, будто бились две рати.
Сразясь, ведогони спешили потом
Обратно, но тою же самой дорогой;
А кто был убит, того тело тотчас
Из крепкого сна погружалось в сон смертный.
Мимир был свидетелем, может, не раз,
Как вещая Вана, подобно одежде,
С себя сбросив тело, потом, не спеша,
Его покидала и быстро летела
Иль шла - но не Вана, ее лишь душа -
То в образе змея, то серой волчицы,
То бабочки пестрой или огонька,
Туда, на бой лютый ночных ведогоней,
Царицею битвы. Смела и легка
Была во всех образах хитрая Вана;
И чаще ни с чем ведогоням чужим
Бежать на другой приходилося берег.
Тогда, возвратясь к ведогоням своим,
Она расправлялась по-своему с ними.
Меж тем край пустел; а его удальцы
Носились, как чайки, по синему морю,
Покинувши кров свой, где жили отцы,
И вверив половникам злачные нивы.
Весь Север был полон разбоями их,
Далеко гремела их дикая слава...
Потом шли пиры, чуть в ладьях расписных,
Они появлялись обратно с добычей.
Немало богатств привозили они
И пленников знатных своей вещей Ване.
Веселье ей было в те славные дни.
Она обрекала знатнейших из пленных
На жертву богам иль бросала в цепях
По темным подвалам, пока получала
За них ценный выкуп. Простая в делах
Народных, радушная в гостеприимстве,
Она обходилась жестоко с врагом,
Отдавшимся в плен ей; держала в оковах,
Морила и голодом, только б потом
Взять более выкупа. Неумолима
Она была также и в мести своей;
Тогда нарушала и гостеприимство,
Тогда не щадила и близких людей.
У храброго Хагена, мирного гостя,
Еще у живого велела она,
В пылу мести яростной, вырезать сердце;
Его побратима, кого старина
Зовет певцом вещим, замкнуть приказала
В змеиную башню, и там обрубить
И ноги, и руки. Но он спросил гусли,
И змеи не смели к нему подступить
Под чарами чудных его вещих песней.
Лишенный потом рук и ног, он играл,
Ветвями их, долго еще свои песни,
И музыкой этой себе услаждал
Печальные стены угрюмой темницы.
Тогда обернулася Вана змеей,
И ядом своим облила ему сердце;
Но с звуком последним певец молодой
С души своей сбросил телесные узы.
Давно уж славянский разрозненный мир
Был полон врагами; но самый опасный
Для них был полонник волот-Яромир,
Тот самый, что немцы зовут Эрманриком.
Одни говорят, что он был славянин,
Воспитанный даже у русского князя;
По мненью других, он князь датских друлсин,
Но больше известен, как гот из владавцев
Амальского рода. Он юность провел
В плену у славян, на Днепре, у владавца
Иль князя Висмира. Здесь он приобрел
Себе тяжкий опыт и прочное знанье
В искусстве воинском. Здесь несколько лет
Свидетелем был он жестоких раздоров
Славянских племен; здесь блеснул ему свет
На слабость их жалких народных союзов.
За ним наблюдал неотступно весь мир,
В народе считался врагом он опасным,
И самое имя владавца - Висмир -
Могло означать также - весь мир народный.
Как скованный асами, волк их, Френмир,
Вотще хотел сбросить он крепкие путы,
Что с детства был связан народной враждой;
На это был нужен особенный случай, -
Ему помочь в этой беде роковой
Мог только Мимир, самый хитрый кудесник
Древнейшего мира.
Мимир это знал,
Читая в грядущем судеб назначенье;
Лишь стоило Ване уснуть, - и он ждал
Ее усыпленья...
Но вот наступает
В стране поворот летний солнца.
Царь дня, Благой Святовит, стал сбираться к походу.
Пошли ему проводы, богу огня
И летнего зноя. Везде запылали
На темных горах и прибрежьях речных
Святые костры, засверкал в мраке ночи
Цвет папоротника, а в недрах земных
Заискрились клады; широкие реки
Зарделися золотом и серебром...
Перун повернул колесо бога-Солнца;
В удушливом воздухе слышался гром.
Стихийные духи запели их песни;
Девицы сплетали Купале венки,
Гадали на играх; старухи сбирали
Целебные травы в лесу, старики
Ей в честь петуха приносили на жертву...
Природа истомою страстной полна;
Перуново пламя гуляет по телу,
А душная ночь и ее тишина
В душе разжигают любовь и желанья.
Далеко гремят крик и смех дружных пар,
Летящих чрез пламя костров в честь богини;
Таинственный шепот, любовный угар -
По темным кустам подозрительный шелест
В траве шелковистой... А вот и Заря,
Красавица-Лада, выходит на небо
С златой колесницей дневного царя,
И быстро выводит коней на дорогу,
Откуда царь дня начнет зимний поход
На мрачных чудовищ и дивов Полночи.
Склоняется долу усердный народ,
Приветствуя бога войны и обилья
Плодов земных, грозно идущего в бой
С врагами страны и ее плодородья.
Он весело мечет над милой страной
Лучи золотые, играет мечами,
Как будто бы пляшет, - так радостен он,
Вступая в борьбу за родимую землю.
Потом он исчезнет средь чуждых племен,
Чтоб вновь возвратиться лишь только весною,
Царем победителем, и воспринять
Бразды управленья.
Смолкает кукушка,
А там начинают и дни убывать;
Стареет природа, нет красного Солнца...
Оно погрузилось в волнах облаков,
И серых туманов; оно поражает
Там демонов мрака, тех лютых врагов,
Что круглое лето тревожат мир света.
Враги побеждают его под конец;
Но верная Лада его обмывает
Живою водой, и воскресший боец
Вновь топчет и гонит их дикие рати.
Поход его кончен. Приходит весна,
Народ мчит навстречу блестящему гостю;
Он выгнал зиму, его славой полна
Опять вся природа - и небо, и море...
Уходят и Ваны чудесной сыны
В морской их поход, в отдаленные земли.
Покинув пенаты родимой страны,
И сельский свой труд попеченьям Микулы,
Их манит борьба и безвестная даль;
Почти никогда не живется им дома,
Мила воля им; ничего им не жаль:
Всего им дороже отважная удаль.
Какой враг посмеет занять их страну?
Так страшны они на морях и на суше.
А если услышат они про войну
В обширной земле их, то долго ль вернуться!
Они на разбое; а Вана, в главе
Враждебных родов и усобиц семейных,
Сражается дома, оставив молве
О ней разносить по чужим землям славу.
Йотн только и ждал, чтоб покрепче она
Заснула, и дальше ушла ведогоныо.
Застал он ее средь глубокого сна,
И тотчас же заклял он путь ей обратный.
Для этого надобно было лишь снять,
Иль сдвинуть предметы у ней на дороге,
Которой она удалилась, иль дать
Лишь только другое совсем положенье
Уснувшему телу. Коварный Мимир,
Устроивши это, послал весть Одину.
Сидит с горькой думой младой Яромир;
Сидит во дворце он веселом Висмира,
И думает думу о плене своем;
Отколь ни взялся вдруг, летит черный ворон;
Сел ворон на дуб у него под окном,
И громко закаркал:
«Несчастные трели живут работой;
Благородные ярлы ставят хоромы себе,
Обзаводятся благородной хозяйкою;
На них работают трели-рабы;
Отважные конунги, кинув отчизну,
Летят в востроносых своих кораблях
По бурному морю, в далекие земли;
Живут там добычей и славой,
Покоряют народы и страны себе».
Титан, пленник ванов,
Он вещего ворона слышит слова;
Ни стража его, ни Висмир их не слышат.
Он знает песнь эту; его голова
Полна таких песен далекой отчизны.
Забилось в нем сердце, в блестящих глазах
Заискрились слезы. То ворон Одина;
Один, бог побед, щит отважных в боях,
Его призывает; его ждет свобода...
Он весь сзовет Север к Одину на пир;
Во чтоб то ни стало, он будет владавцем.
В те дни, как нарочно, уехал Висмир
Co всею дружиною к брату на тризну;
Осталась княгиня одна. Яромир
С другим пленным готом ее умертвили,
Зажгли деревянный Висмиров дворец,
И в эту же ночь бежали в Отчизну.
Хватилася Ваны страна, наконец,
Узнавши про бегство от них Яромира;
Нет более Ваны! Повсюду вражда,
Раздор иль усобица; вражие рати
Идут на страну... Но уж ведал тогда
Народ, от кого весь сыр-бор загорелся;
Потребовал йотна, и общим судом
Его, колдуна, присудил к лютой смерти,
Просил только хитрый Мимир об одном:
Чтоб дал ему мир спеть предсмертную песню,
Имея в виду проложить волшебством,
В отсутствие Ваны, себе путь в отчизну.
Запел он - и тьмой облеклись небеса,
Дрогнула земля, всколебалося море,
Стон издали горы, склонились леса,
Объял ужас камни, завыл буйный ветер,
В лесах загремели рога вражих сил,
Весь край запрудили бессчетные рати
Воинственных готов...
Но к счастью, забыл Мимир одно слово; за ним надо было
Идти в преисподнюю... Мир повалил
Кудесника-йотна, и тут же, наотмашь,
Он был обезглавлен его ж топором, -
В отмщение асам за все их коварства.
Народ поднялся - и послал с торжеством
Кровавую голову йотна к Одину.
Но было уж поздно! Дух Ваны не мог
Войти опять в тело. Куда ни посмотрит
Везде вражья сила; отвсюду порог
Пред нею замкнулся родимого края;
Куда ни проникнет - везде стоит рать,
Дымятся пожары, валяются трупы,
Князья на деревьях висят, и узнать
Нельзя теперь Ване родимого края.
Успевшей в то время уже поседеть,
Беглец Яромир занял весь мир славянский;
Великий Один дал ему овладеть
От Лабы широкой до стран приднепровских,
И далее до Волги. Всю эту страну
Он забрал зараз в свои мощные руки,
И сел на Днепре, где жил прежде в плену.
Слезливая Фригга могла быть довольна:
Иссякла у Ваны живая вода,
Поблекли сады моложавые яблок;
Народ кинул села свои, города,
И скрылся в леса иль бежал в Русь, за Волгу;
Не слышно ни гуслей звончатых, как встарь.
Ни песни хвалебной богам вековечной
Хозяйничал в крае враждебный им царь,
Гостили повсюду незваные гости.
Сидит Яромир-князь в палате большой;
И грозен, и пьян он от пива и меду;
Баяны, квасиры, собравшись толпой,
Играют на гуслях, поют ему славу;
Вокруг столов браных, на скамьях сидит
Хмельная дружина. Палата вся настеж.
Играет стяг княжий, далеко гремит
Воинственный стан громкой готскою песней;
Шумит пир веселый; а вольный народ,
Укрывшись в лесах, проклинает дух вражий;
Гремит песня в стане, а край весь ревет: «Перун, боже,
Не мучь же майта. Мучь Гота, Рудого пса».
Отколь ни взялися два голубя - сели
На дереве, возле палаты большой,
Где пьяный пирует князь с пьяной дружиной,
И стали они говорить меж собой:
И Один говорит: «А ведь нет теперь больше
У нас Яромира здесь, в крае во всем!»
Другой говорит: «Нет больше Микулы».
Один говорит: «А что? В слове твоем,
Пожалуй, и правда! Враги Яромира
Обрубят и руки и ноги ему,
Останется только его головища;
Пускай и умна она, только к чему:
Без рук и без ног она будет пригодна?»
Другой говорит: «Видишь, правда моя!
А взглянь-ка теперь ты на эти дубравы
Или на широкие эти поля;
Лети через них мы с тобою недели,
Конца не увидим; а это все он,
Все вещий Микула. Все это, что видишь,
Микулино царство с начала времен.
Его разорил Яромир, но не свяжет
Ни этих полей он, ни этих лесов;
Над ними единая воля богов.
Сколь хочешь, руби их, и в жизнь не порубишь,
Сколь хочешь топчи, - те же будут поля;
А мир, и земля, и Микула, все то лее.
Весь мир ни связать, ни повесить нельзя;
Повесит десяток он, вырастут сотни,
Повесит и сотни, тогда новый край
Вновь вырастет в этом же месте:
Микулиных сил, стало быть, не пытай;
Его извести никому невозможно».
«Ха - ха, - засмеялся седой вражий царь. -
Сто лет, почитай, как живу я на свете,
А что теперь слышу, не слыхивал встарь.
Бывало, и прежде пророчили птицы,
Я сам знавал также их птичий язык;
Но я таких бредней не слыхивал прежде,
Чтоб я, сильный царь, да еще и старик,
Был меньше в краю молодого Микулы.
Представить тотчас же Микулу ко мне,
Живым или мертвым! Отныне хочу я,
Чтоб птица не смела летать по стране,
Зелена трава не шелохнулась в поле!»
Но вот выезжает Даждь-бог со Полуночи;
Но едет он грозный, суровый, разгневанный.
Не рядится в вещий он сарафан праздничный,
Не видно на нем золотого кокошника;
Его не встречают кострами горящими,
Ему не поют Коляды парни, девицы;
Клекчут сизы орлы по степям,
Воют волки по темным лесам,
Не отверзается рай, врата небесные,
Не претворяются реки в вино сладкое,
Не алеют цветы, золотые яблоки;
А чуть гаснет день, И ночная тень
Оденет покровами небо вечернее,
Вскрывается небо, как море багряное,
Встают по краям его столпы огненные,
Сверкают чертоги, палаты Свароговы...
Не Солнце свои открывает сокровища,
Играют зарницы там, зори кровавые;
Из разверстых небес
Блещут копья, как лес, Будто волны реки,
Там проходят полки,
Сияют мечи их, кольчуги булатные,
Как молнья, сверкают их стяги победные,
Из рта мечут пламя их кони воздушные...
Вот будто две рати сошлися на бой,
Сошлися, и сшиблись в пучине ночной;
Рассыпались рати по небу широкому;
Гремят в поднебесье их клики громовые.
Звенят друг о друга мечи, копья острые;
Зарделось пожарищем небо Полночное,
В лесах заалели кусты, сучья черные,
Как будто бы кровью блестят поля темные...
Пришло лето. Воздух был полон грозой, -
Громовые тучи сбирались за Волгой;
Толпы беглецов, кинув край свой родной,
Сзывали отважных на хищников готов;
Колдуньи-гадальщицы, девы вещбы,
Что выгнали готы из милой отчизны,
Сильней раздували еще дух борьбы.
И мрачным влияньем своим порождали
Огромные полчища сборных дружин,
Что приняли готы, в паническом страхе
За демонов лютых Полночных равнин,
Рожденных от ведьм и бесов преисподних.
Край знал, что творится за Волгой святой,
И ближе, за Доном; но путь из-за Дона,
Особенно к морю, для рати большой,
По грязным болотам был путь очень трудный.
Его указать мог лишь случай один,
Иль разве иная чудесная сила;
А князь Яромир рукой готских дружин
До той поры мог утеснять безопасно
Славянскую землю. Но бог-Святовит
Послал своим людям нежданную помощь;
Вернее же, что он сам, как все говорит,
Приняв образ Лани, открыл им дорогу..
Микула не раз со врагами вступал
В различные сделки. Видал он каганов
Степных и оседлых, чего не видал!
Бывал и в сношеньях с большими царями.
Пускай их воюют они меж собой;
Микула готов и потешит их данью;
Но мир-народ сельский, семья, быт родной, -
Его достоянье; он сам тут хозяин;
Пришелец не может быть в этом главой.
А князь Яромир не щадил ни народа,
Ни славных его, благородных мужей,
Ни прав, ни обычаев древних народных.
Как будто бы тешась победой своей
Над этим убитым, подавленным краем,
Он жег, распинал непокорных князей,
Его люд впрягал жен славянских в телеги,
Терзал стариков, мучил малых детей;
Повсюду был лютый грабеж и насилье.
Никто шевельнуться свободно не смел,
Чтобы не навлечь на себя подозренья;
Весь край будто вымер или опустел,
И горе в нем было семействам бежавших.
Знатнейшие жены, одна за другой,
Размыканы были конями, как после
Злой гот поступил и с своею женой,
Рожденной на дальних прибрежиях Дона,
Велевши, в отличье, ее привязать
К хвосту боевого коня, на ком ездил
Всегда он на битву. А хищная рать
Старалась еще превзойти его в злобе.
Что ж делал Микула? Где он тогда жил?
На что в эти дни возлагал он надежду?
Но край наш давно о тех днях позабыл,
Опричь разве сказок об Обрах-волотах,
И той горькой песни. Микула не мог
Врагам своим лютым вполне покориться;
Он был глава мира, он был полубог,
Он был сам народ и заступник народный.
Его круг значенья еще был велик,
Его дух и образ виднелись повсюду.
В те дальние дни он еще не привык
Таскаться по барам и барским дворецким,
По царским судам и присяжным, - везде
Ему вход открыт был к владавцам славянским.
Мир верил его еще вещей звезде,
И чтил в нем свою же народную силу;
И сами князья и владавцы тогда
Вступали охотно с Микулой в беседу;
Затем, что надеялись слышать всегда
Из уст его вещих разумное слово.
Позвали Микулу. Микула предстал
Пред грозные очи седого волота,
«Сам с кулачок, Борода с локоток ».
«Ха - ха, - засмеялся титан, и сказал, -
Так этот червяк-то и есть тот Микула?»
«Червяк этот некогда выживет нас,
Как люди толкуют!»- сказали, смеясь,
Советники князя. «Ха - ха, в добрый час! -
Воскликнул волот. - Ну, скажи ж нам, Микула,
Кто больше, сильнее здесь, - ты или я?»
«А я так-ин думаю, - молвил Микула, -
Сильнее обоих нас будет земля».
«Ну, ежели так - ты, я думаю, видел, -
Сказал Яромир, - как я землю твою
Крестами и релями знатно украсил.
Она, значит, ведает силу мою;
А я не видал ее силы поныне».
«А все-таки будет земля посильней», -
Спокойно на это ответил Микула.
«Так где ж ее сила?» - спросил Яромира
«А вот ты увидишь! - сказал Селяниныч. -
Ведь ты еще забрал не весь вольный мир.
Вот что у нас было в давнишнее время:
Пришел к нам с Востока такой же, как ты, царь;
Послала земля ему в дар от народа -
У нас, видишь ты, так водилося встарь -
Послала пук стрелок да птицу с лягушкой;
Царь принял дары, обласкал он послов,
И думает: значит, земля покорилась.
Ин вышло, не понял он этих даров, -
Война у нас с ним только лишь начиналась».
«Хитро! - засмеявшися, молвил титан. -
Так, стало, еще я у вас не владыка?
Ин кто ж здесь владыка?»
«Сперва бог Водан
Над всею землей слыл единым владыкой;
А ныне владыка у нас Святовит;
Под ним и другие еще есть владавцы,
Но тот лишь из них весь наш мир покорит,
Кто древний добудет себе меч Бодана».
«А разве Одинов меч легче? - спросил
Титан, наливая себе кружку браги. -
Его я мечом весь ваш край покорил».
«Слыхал я, тот меч под конец умерщвляет
Тех, кто им владеет, - Микула сказал, -
А тот, кто мечом овладеет Бодана,
Тот мир покорит. Так Бодан завещал,
И это уж стало народным поверьем».
«А как меч чудесный Бодана добыть?»,-
Спросил Яромир. «Ты уж стар, не добудешь, -
Микула сказал. - Что тебя и манить?
Не так ты и начал. Меч этот заветный,
Сама наша матерь-Земля сторожит,
И витязю вверит его лишь родному.
А ты загубил и себя, и свой род
Твоей беспримерной жестокостью с нами.
Смотри, я каков под рукой у тебя,
То ж самое сделал ты с нашей землею;
Я Чего же ты хочешь еще для себя?
Твой близок конец. Ты свое дело сделал».
«Ха-ха, - засмеялся опять Яромир. -
Не ты ль, великан, меня выживешь с света,
Как, слышно, толкует об этом ваш мир?
Ну, что же? Попробуй! Померимся силой».
«Почто же мешаться мне в вашу борьбу! -
Ответствует с тем же спокойствьем Микула.
Ты насмех подымешь мою похвальбу;
А лучше изведай в ином свою силу».
Лишь это сказал он, гонец прибежал.
«Приехали витязи, братья Сванильды,
Жены твоей, князь, той, что ты растоптал
Твоими конями, - гонец возвещает. -
Велели сказать, что постыдно тебе,
Могучему мужу, так было ругаться
Над слабой женою. Готовься к борьбе!
Хотят обрубить тебе руки и ноги...»
Засмеялся Эрманрик,
Погладил рукой бороду,
Я Качаясь от браги,
Раскалясь от вина.
Мотает он тяжкой головой,
Смотрит на серебряный поднос,
Велит себе наполнить
Золотой кубок.
Рад, очень рад видеть
Гамди и Саурли у себя в гостях.
«Я их обоих свяжу тетивой,
Повешу на виселице».
За первым гонцом прибегает другой:
«Идет, - говорит он, - идет из-за Дона
Какая-то сила. Еще мир земной
Не видывал воинов, столь безобразных
И страшных. Скорей это рати бесов,
Чем люди живые. Они уж сломили Рать готов.
Все в страхе бегут от врагов,
Как будто от силы нечистой...» Покуда
Шло в стане смятенье, и каждый спешил
Вскочить на коня и облечься в доспехи,
Микулин и след уж в палатах простыл.
Но только лишь вышел он в чистое поле,
Он вырос, расширился, стал великан;
И крикнул он, гаркнул по чистому полю,
Пронесся его клич в глубь северных стран,
Пошел будто говор по темному бору,
Проснулся лес темный, земля и вода,
Шарахнулись звери и вещие птицы -
Пошли, полетели Бог знает куда,
Посыпались дивы с деревьев на землю,
Пошли, поползли по траве, под травой,
Все ожило, встало, настроило уши,
Зажглися костры невидимой рукой,
Страна закипела народным броженьем,
И вот просияло Солнце-красное,
Выезжал из-за гор, из-за рек,
Из-за лесу, лесу темного,
Из-за омутов Днепровских
Выезжал богатырь неведомый,
По сей день еще неразгаданный,
Разве в сказках описанный.
Где конь его ступит - трава не растет,
От взгляда его с небес звезды падают,
Идет богатырь, будто молот стучит;
Великие страны пред ним расступаются,
А малые тают, как воск от огня.
«Эх, матерь сырая-Земля, - говорит
Микула, лицом став к святому Востоку, -
Глубоко в тебе меч заветный зарыт.
Кто этим заветным мечом овладеет,
Тот весь мир подлунный себе покорит;
Тебя заклинаю, Земля, моя матерь,
Открой мне, скажи, где меч этот лежит?
Идет богатырь наш родной... Расступися!»
Лишь это он вымолвил,
Бежит к Селянинычу
Кобылка его вещая;
Не говорит она человеческим голосом,
Только за ней след кровавый тянется,
Идет Микулушка по следу -
Чем бы это кобылка себя поранила?
Блестит из земли богатырский меч
Того-то Микуле и надобно,
Не для себя, не для иного прочего,
А ради своего родного богатыря.
Меж тем, Один светлый давно наблюдал
Из окон Хлидскьяльва, небесной сторожки,
За витязем чудным. Еще он не знал,
Откуда б такой богатырь появился:
То выходец дальних, неведомых стран
Седого Востока, вождь силы бродячей,
Иль новый еще Полуночный титан,
С кем царь светлых асов, Один, не встречался?
Когда он пришелец безвестной орды,
То как же славяне спешат к нему встречу?
Идет он по краю, берет он бразды
У них управленья, как будто из детства
Он вырос иль даже родился в стране.
Как это он с ними совсем не воюет?
Как это так быстро сроднился вполне
С обычаем ванов? Где взял меч Вуотана?
И вот уж над краем сияет заря
Благого единства и силы народной,
Как будто в нем видят родного царя,
Спасителя края от чуждого ига...
Но если он точно прямой славянин,
Чьего же он рода и как ему имя?
Как имя ему меж славянских дружин?
Оно неизвестно странам иноземным;
Он, видимо, имя скрывает свое
От злых чарований; от сглаза - призора...
Какой же народ дал ему бытие?
Он поднял уж руку на Полдень и Север,
Ему покоряется западный мир,
И даже мир кесарей, все еще грозный...
Все это лишь мог разъяснить йотн Мимир.
Мимир был уж мертв; но Одину осталась
Его голова. Велемудрый Один
Вдохнул в нее вещий свой дар прорицанья,
И в смутное время тяжелых годин
У ней он искал, как и прежде, совета.
«Взгляни на вождя этих грозных дружин, -
Сказал голове он убитого йотна,
Что он постоянно держал при себе. -
Когда ты все знаешь, - кто сильный тот витязь?
Что видит Мимир в его доле-судьбе?
Какого он славного племени-рода?»
Мимир посмотрел, и ему возразил:
«Всех дивов бродячих, богатырей древних,
Я знаю; но каждый из них изменил
Не раз свой старинный, божественный образ.
По всем богатырским ухваткам его
Сужу, что он должен быть солнечный витязь,
Вождь силы оседлой; в степях никого
Ему нет подобных, - в нем высшая сила.
Его взор орлиный проник издали
Намеренья тайные чуждых народов;
Он правит из дальней Полночной земли
Делами Царьграда и славного Рима;
Его грозный образ, столь страшный в боях,
Не меньше высок и в устройстве народном;
Смотри, как любим он в славянских землях,
Он больше отец им, чем вождь силы ратной.
Он набрал себе разнородную рать.
Чтоб стать во главе мировых всех событий;
Едва он успел с своей силой предстать,
Тотчас же воспрянул народ весь славянский.
Мимир полагает: его светлый род
Не в мире титанов, но в мире гражданства;
То должен быть витязь, кого давно ждет
Славянская Вана. Когда отец асов
Желает знать больше, пусть спросит ее.
Во дни этой бурной последней невзгоды
Она потеряла сознанье свое;
Душа ее бродит в пространствах воздушных,
Она ведогон. Звезда Ваны горит;
Но синее пламя души ее вещей,
Покинувши тело земное, парит
Меж огоньками, бродящими в небе.
Так точно, когда засыпает Один,
Его дух блуждает то зверем, то птицей,
И только клик бранный победных дружин
Лишь может разрушить сон вещий Одина.
Край Ваны вверх дном, а ее мир-народ
Подавлен; ей трудно принять прежний образ;
Она уже чует, что кто-то идет
Будить ее тело от тягостной спячки;
Но страшный мой заговор ей не дает
Опять возвратиться в свой образ телесный.
Вели, чтоб пред нами ее дух предстал,
И дай ей возможность облечься в свой образ;
Она все расскажет».
Один приказал
Призвать к себе Вану, и дал ей прозренье.
Лишь только взглянула на богатыря
Она неизвестного, вся встрепенулась,
Ее лик зарделся, как утром заря;
Но мигом она овладела собою.
И быстро сказала:
«Ты хочешь, Один,
Знать, кто богатырь тот, его род и племя;
Всмотрись же в состав его храбрых дружин
И близких людей, что его окружают:
Всегда дух народный стоит впереди
Народных деяний. То витязь не новый, -
Ему имя Солнце: почти все вожди,
Его кровный брат, все родные имеют
Славянское имя. Встречает народ
Его по-славянски; знатнейшие жены
Выносят хлеб с солью; девиц хоровод,
Когда он въезжает, поет ему славу.
Во время пиров изобильных его
Поют гусляры у дверей, скоморохи;
Пьют допьяна гости, но прежде всего
Приветствуют князя заздравною чашей;
Живет он с своей дорогою семьей
В просторных палатах бревенчатых, чудно
Украшенных тонкой снаружи резьбой;
Его княжий двор огорожен забором;
Он ест за особо накрытым столом
Из блюд деревянных, но кормит дружину
В посуде серебряной; любить во всем
Вокруг себя пышность, но сам одет просто,
Народный напиток его квас и мед,
Хоть греки везут к нему лучшие вина;
Подручные мужи его и народ
Стригутся в кружало, иной ходит чубом;
Он любит охоту; а каждый поход
Сперва обсуждают волхвы по приметам;
Все близкие люди, что служат при нем,
Язык разумеют славян Иллирийских;
А быт и обычай княгини - во всем,
Как быт и обычай наш древний славянский».
«Кто ж он, богатырь твой? - воскликнул Один. -
Коль Вана все знает, то знает и это».
«А как же не знать мне про то, господин!
Взгляни на Полудень,
Распустились опять сады мои зеленые,
Расцвели моложавые мои яблоки,
Зашумели ключи живой воды,
Засверкало в них красное Солнышко;
Едет над семидесятые землями богатырь,
В руке он держит Воданов меч,
Бежит перед ним златорогая лань,
Не сам ли Даждь-бог, лучезарное Солнце?
То едет мой сын,
Мое красно Солнце, и вещая Ван,
Отныне свободна...» Тотчас же у ней
Отколь взялись крылья. Она встрепенулась,
Кивнула обоим головкой своей,
И легкою вилой исчезла в пространстве.
Один и Мимир посмотрели ей в след;
Потом бог Один обратился к Мимиру:
«Кто б витязь тот ни был, у нас таких нет;
Его место здесь, в светозарной Валгале».
Раздвинься, завеса минувших времен,
Откликнись, дух вещий преданий глубоких,
Проснися, стряхни непробудный твой сон,
Родной богатырь наш времен первобытных!
От моря Морозов и Ладожских волн
До бурного Понта, от высей Карпатских
До степи Хвалынской, весь Север был полн
Издревле молвой о твоей рьяной силе;
На море Азовском и в темных лесах
Пустыни Биармской, на дальнем Дунае,
На Понте Эвксинском и Волжских брегах,
С неведомых дней там гремит твое имя;
Далеко бывал ты, а в близких местах,
Везде отпечатал свой быт и обычай.
Один знает Бог, когда в вольных степях
Взнуздал ты впервые коня боевого,
И выдолбил камнем по темным лесам
Себе удалую ладью-душегубку,
Носившую долго по синим морям
Твою силу мощную, дух богатырский;
Ты Скиф, ты Сармат, по понятьям врагов,
Ты Рос светозарный в стране твоей славной.
Во мраке глубоком древнейших веков
Твой клич молодецкий гремит по Востоку,
Досель еще слышный из бездны времен
Для чуткого уха орлов Полунощных...
Но где тот мир давний? Исчезнул, как сон.
Сперва все темно вкруг твоей колыбели,
Все чудно в рожденьи и в детстве твоем;
Как сказочный витязь, выходишь внезапно
Ты сильным, воинственным богатырем,
Один побиваешь несметные рати,
И царствуешь где-то могучим царем;
Земля - тебе матерь, а Небо - отец твой,
Они тебя холят; вой вьюги седой
Баюкает в бурной тебя колыбели;
Суровый Мороз - он твой пестун родной,
А море и суша дают тебе силы;
Но лютый Раздор сел в владеньях твоих,
И самый простор их дробит твою силу;
Ты словно чужой в семье братьев родных, -
Соседи твое уж коверкают имя,
Свои позабыли о славном былом,
А время закрыло тот мир богатырский.
Немного и сам ты запомнил о нем,
О мире том вещем, веках тех чудесных,
Когда ты являлся средь разных племен,
То княжеским сыном, то сыном мужичьим,
То витязем грозным. Из этих времен
Всего лучше помнишь царя ты Кощея,
Начальника Коша, что крал чужих жен
И девушек красных. Вполне ты запомнил
Его вид костлявый, его двор большой,
Кругом двора длинные, голые степи,
Его колыванов, тот люд кочевой,
С кем часто ходил ты в восточные царства;
Их быт непоседный, их дом подвижной,
Избу-колымагу на толстых колесах,
Откуда успел ты однако бежать;
Они догоняют тебя; но ты дома,
Твой вещий Микула уж начал пахать
И жить селянином, царем домовитым.
Запомнил ты с тех же древнейших времен
И дикую эту Нечистую Силу,
Кем был ты похищен у кровных племен,
Ту вражию силу, что так домогалась
Тебя извести. Ты носился за ней
И в дальние царства, и к синему морю,
И в знойные степи, где жил царь-Кощей;
Повсюду ждала тебя верная гибель,
Но светлая сила, твой Гений благой,
Нежданно являлась тотчас же на помощь,
И здрав, невредим приезжал ты домой.
То это Сам-медный, голова чугунная,
То это Катома или Мороз-Трескун.
То дядька-Дубовая шайка,
То сам с ноготок, борода с локоток,
То Баба Яга, то медведь, то волк серый,
То див Вертогор, Вертодуб-силач,
То сторож чудесный Ивашка,
То птица-Могуль, то белая Лебедь...
Красавица-Зорька, румяня Восток,
Тебе раскрывает златое оконце;
Морские царевны ведут твой челнок,
Лелеют его по широкому морю...
Но в образах этих не батюшка ль твой,
Даждь-бог золотой, не Перун ли Громовник?
Не дивы ли это страны той родной,
Где он сам родился, отколь и ты вышел?
Ты помнишь и эту горячую баню,
Где парила жертвы свои старина;
И тех Опивалов ее, Объедалов,
Кого так усердно кормила она,
Пока не пресеклись кровавые жертвы,
И мир поразумней взглянул на себя;
И тот гребешок или гребень чудесный,
Что злая Недоля чесала тебя,
Когда погружала в бессильную спячку;
И даже колючий тот зубчик его,
Чтоб ты не проснулся от сна твоего,
А заспал совсем первой юности время.
Запомнил царя ты и бездны морской,
И даже служил ему... Но его царство
Морское - не есть ли тот остров большой,
Где царствовал древле кумир Святовита?
Его дом подводный не есть ли тот храм,
Что в древнее время был полон народа
И всяких диковин, где вдоль по стенам
Хранилися груды бессчетных сокровищ?
Не здесь ли тянул царь из рога вино,
А вещий Садко - его тешил игрою
На гуслях звончатых, и было пьяно
Все царство, и пьяное море топило
В верху корабли? Ты не здесь ли служил?
Не здесь ли ты видел гаданья Вольшана,
Кого знал уж прежде, когда еще жил
На дальнем Востоке; но после смешал их
В своих вспоминаньях? Но в крае родном
Всего ты яснее запомнил Микулу,
Что ты величал в это время отцом;
Запомнил, как мало в тебе он ждал проку
И даже грозился - и поле, и дом,
Отдать старшим братьям, тогда уж оседлым;
Как он не однажды тебя охранял,
Или от погони, иль силы нечистой,
И даже порой за тебя исполнял
Труднейшие службы... Но вот, понемногу
И ты к быту новому стал привыкать,
Хоть ты никогда не любил работ сельских,
И начал Микула тебя отпускать
Уж сам погулять по странам отдаленным.
А кто твоя матерь? Не эта ль она
Царевна, что всем задавала загадки?
Ее золотая коробья полна:
Несчетных сокровищ и кладов чудесных;
Она всем доступна в своей простоте,
Сама ж непрестанно сбирает богатства
Весь мир говорит о ее красоте;
У ней полон двор женихов мимоезжих,
Но трудно им эту невесту добыть, -
Одних она гонит, с другими лукавит,
Велит им различные службы служить, -
Они платят жизнью, она богатеет...
Не только Мимир-йотн погиб чрез нее,
Она не щадит и сынов своих кровных,
Лишь только б упрочить богатство свое.
Один только младший сын, богатырь русский,
Всех больше известный, красавец собой,
Выходит из всякой беды невредимый.
Что ж это за витязь, всегда молодой?
Откуда явился он, богатырь юный?
Преданье различно о нем говорит,
О нем, представителе древне-народном.
То матерь его на свет белый родит
От буйного Ветра иль красного Солнца,
Испив золотого настоя цветов;
То он зарождается в матернем чреве,
Когда, средь зеленых гуляя садов,
Она невзначай наступает на змея;
Обвивается лютый змей около чобота зелен-сафьян,
Около чулочка шелкова,
Хоботом бьет по белу стегну,
А в та поры она понос понесла.
Ряд вещих чудес, как той ночью святой,
Когда народился божественный Кришна,
Тотчас извещает его край родной
О витязе чудном. Пернатые птицы
Летят в небеса, зверь бежит в глубь лесов,
А рыба - в глубь моря, Индийское царство Колеблется.
Много незримых врагов Затем начинают искать его смерти...
Все, что ни запомнил наш русский народ
О дивном отце его, Солнышке-красном,
То самое он и ему придает,
Как самому младшему Солнцеву сыну,
И также его постоянно зовет Иваном-царевичем.
По колени ноги у него в чистом серебре,
По локоть руки в красном золоте,
На всем на нем часты звезды. Вражая сила
Уносит младенцем его в темный лес
Иль в дальние горы; живет он с зверями,
С лесными гигантами, в мире чудес,
Всегда вовлеченный в опасные службы;
Но быстро растет, не по дням, по часам.
То мать обучает его вещим знаньям,
Доступным одним лишь бессмертным богам;
Она обучает его рыскать волком
Или горностайкой по чистым полям,
Летать ясным соколом под облаками,
Нырять рыбой-щукой по синим морям;
То он сын мужицкий, то юный царевич.
Подобно отцу, завсегда он в борьбе
То с тем, то с другим; но во всякое время
Он светел и молод. Он носит в себе
Дух вещий народа, он образ народный;
Смотря по эпохам седой старины -
Он воин, он ловкий пастух, он наездник,
Сады караулит, пасет табуны,
Иль едет служить в отдаленные царства;
Там мертвый лежит он, средь чуждой страны,
И вновь воскресает чрез ряд превращений.
Но витязь ли он, иль бездушный чурбак,
Всегда он исполнен таинственной силой;
Нередко в глазах он домашних - дурак;
Невестки бранят его часто за леность.
Но он уезжает из дома тайком
Иль тут же себе набирает дружину,
И вдруг его имя гремит уж кругом,
По дальним странам и неведомым царствам.
Привозит он разных диковин с собой,
Но чаще красавиц-царевен; нередко
Садится царем или правит страной,
Что сам же избавил от вражеской силы
Потом принимает он образ иной,
Он больше не юноша - богатырь зрелый;
Он больше не верит ни в чох, ни в судьбу,
А верит в свою богатырскую силу;
Но он продолжает все ту же борьбу
С царями и с дивами силой нездешней;
Когда ж озаряет страну новый свет,
Опять принимает и он новый образ;
Но выше его никого в стране нет,
Затем, что он сила, он образ народный.
Он в мире народном и в мире дружин;
Он Вольга Всеславич, Добрыня Никитич,
Иван сын Годиныч, Иван вдовий сын,
Иван сын Гостиный, Поток сын Михайлыч,
Он храбрый Егорий, он славный Илья;
Они его дети, а он их родитель,
Они все его же родная семья,
В них он изменяет лишь прежний свой образ,
Как в самой стране изменяется свет,
Как в ней изменяется дух и обычай...
Они чуть родятся, его уже нет;
Его первообраз - мир самый древнейший.
Водил ли когда он дружины свои
В Индеюшку древню или на Поморье?
Служил ли каганам Восточной земли,
Как позже служил он царям византийским?
Носился ль с полчищами скифских племен
На мидян далеких и царственных персов,
В то темное время, когда Вавилон
Звал скифов и Росом, и Гогом-Магогом?
Он дал имя Росы в начальные дни
Родным рекам нашим, иль сам это имя
От них взял? Все это вопросы одни,
Пока не ответит на них свет науки.
Никто не решил, что в них сказка, что быль,
История робко пока их обходит;
Один про то знает степной лишь ковыль,
Да эти священные некогда реки.
Не в смутное ль время бродячих тех сил
Он набрал себе этих витязей чудных
Ирана и Инда, кем он окружил
Потом свет-Владимира, красное-Солнце,
В сообществе с ними, что раньше пришли
Оттуда ж с Микулой? Века изменили
Поздней имена их средь Русской землиц
И самый их образ; хотя и остался
В них след первобытный под грубым резцом
И грубою краской потомков Микулы;
Но край наш ведь не был прямым их творцом,
А придал им образ и дух лишь народный,
И - так и оставил.
Не в эти ли дни
Младой богатырь наш к нам вынес с Востока
И все чудеса те, как в сказках они
И в древних былинах хранятся поныне -
Дворы на семи верстах,
Ворота вальящатые,
Вокруг двора железный тын,
Терема златоверхие,
Золотые маковки,
Сени решетчатые,
Гридни, крытые седым бобром,
Оконницы хрустальные,
Причалины серебряные...
Хорошо в теремах изукрашено,
На небе солнце - в тереме солнце,
На небе месяц - в тереме месяц,
На небе звезды - в тереме звезды.
На небе заря - в тереме заря
И вся красота поднебесная.
Он не был ли лично на празднестве том,
Когда светлый Кришна с гостями катался
По синему морю, под пышным шатром
Лазурного неба, в ладьях, в виде цаплей,
Крылатых драконов, павлинов, слонов,
В ладьях, полных блеска камней самоцветных,
Подобно жилищам бессмертных богов -
Хрустальному Меру, златому Мандару;
Когда Чинтамани, как сто светлых лун
И столько же солнцев, сиял внутри горниц.
А дивные звуки невидимых струн
Собой дополняли божественный праздник.
Не здесь ли заимствовал он тех зверей,
Что после украсил во вкусе народном
Свой Сокол-корабль, где еще мудреней
Характер означился русско-индейский?..
На место очей в корабле вставлено
По дорогому камню, по яхонту,
На место бровей - по черному соболю якутскому,
На место уса - два острые ножика булатные,
Вместо гривы - две лисицы бурнатые,
Вместо ушей - два остра копья мурзамецкие.
И два горностая повешены,
Вместо хвоста - два медведя белые, заморские,
Нос, корма - по-туриному,
Бока взведены по-звериному...
Не в это ли ж время заимствовал он
Кой-что из оружья героев восточных,
И даже из быта бродячих племен
Восточного мира, кружась непрестанна
Среди диких орд и каганов степных?
Но чей же народ и какой край арийский
Чего-нибудь не взял из нравов чужих
В тот быт, что он вынес из древней отчизны?
Он странствовал долго по разным краям -
Сперва на Востоке, в то время столь славном.
А после на Западе; нашим странам
Не чужды издревле алтайские орды;
Тогда ему было чего призанять
У них из оружья, ухваток воинских;
Но как теперь этот хаос разобрать?
Каких не знавал он племен и народов?
Каких не носил он и сам, с тех времен,
Совсем ему чуждых, имен и прозваний?
Каких не оставил он местных имен,
Что ныне слились все в одно, в земле Русской?
На Волге звали Роксоланом его,
По Киеву - звали Куянином,
По полям звали Полянином,
По лесам - Древлянином;
На Западе звали Рутенином,
И Велетом, и Лютичем;
А на Буге - Бужанином;
На Днестре звали Тиверцом,
На Ильмене - Славянином,
На Днепре - Северянином,
На Двине - Подочанином,
У греков же Скифом, Сарматом, Болгарином,
В Карпатах и в Скандинавии -
Великаном, Горожанином;
А в иных местах и никто не знал,
Какого он рода-племени,
Как звать, величать его по имени,
Как чествовать по изотчеству;
Звали его просто богатырем Северным,
Над семидесятые землями богатырем.
С времен отдаленных, с неведомых дней
Родная нам Волга звалась уже Расой;
Притоки Наревы у прежних людей -
И Неман, и Полоть, носили названье
И Росы, и Русы; наш Днепр той порой
Звался также Росой; еще река Руса
Текла Новгородской Полночной страной,
И Росой граничил край древний Поруссов,
С Полудня немало шло русских князей
С дружинами их на родное Поморье,
И там было много отважных вождей,
Носивших названье Руян и Рутенов...
То были ли прямо родные сыны
Древнейшего Роса иль люди другие?
Где он был в это время? Какие страны
Тогда воевал? Как в те дни назывался,
Когда вновь предстал? Из какого гнезда
Взлетел он впервые?.. Теперь позабыто;
Но с древней поры уж сияет звезда
Его между Понтом и морем Хвалынским;
На быстром Днепре - его край был родной,
По Киеву звали тот край Кунигардом,
Великой Киянской и Гунской страной,
Где праздновал долго он праздник русалий;
Весь Север широкий, где в чаще лесной
Стояли Славянск и великий Новгород,
Считался издревле славянской землей,
И долго еще звался Славней древней;
На Понте Эвксинском, меж храбрых хазар
И дальним Дунаем, по городу Арту,
Где был постоянно торговый базар
Славян и арабов - страна называлась
Артанией; после ж известна у нас
Под именем новым уже, Таматарха
И Тмутаракани. Отсюда не раз
На мелких судах он носился с дружиной
По синему морю в глубь западных стран,
И там доплывал до ворот Геркулеса;
Был в древней Севильи он, и как буран,
Пронес по странам тем ужасное имя
Воинственных руссов; а остров Тамань
И самый Эвксинский Понт, где он издревле
Свою наложил богатырскую длань,
Звались со времен незапамятных Русью.
Давно также знала его старина
Под чуждым названием Ателя, Анта,
Которое дали ему племена
Востока; а после и готы, и греки.
Но он никогда еще так не бывал
И силен, и страшен соседним народам,
Как в славные дни те, когда он предстал
Преемником князя Киян - Балемира.
Тогда целый мир перед ним трепетал, ты?
А Запад прославил бичом его Божим,
Исчадием ада; но край величал
Его - своим батькою, Солнышком-красным
И просто - Медведем. Он гонит врагов
С Днепра и Дуная; пред ним уж трепещут
И Рим и Царьград, и впервые покров
Спадает туманный с Славянского мира.
Лишь только пронесся по царству славян
Его богатырский клич, в миг отозвались
И Днепр наш Словутич, и край Поморян,
И горы Карпаты, и дальняя Лаба...
Из первых очнулся сын Ваны благой,
Воинственный Вандал, известный издревле
Соседним народам торговлей морской
И силой воинской. Старейший из ванов,
Отец-патриарх, он желал всей душой
Давно собрать кровных сынов воедино;
Его внук отважный, младой Яровит
Ходил с сильным войском против легионов
Державного Рима; но бог Святовит
Был против обширных и прочных союзов;
Единство бежало славянских племен,
Они закоснели в непрочной свободе,
И ясное солнце новейших времен
Застало их в тех же бесплодных раздорах.
На Запад явился другой исполин, -
Глава лонгобардов, всемирный торговец,
А на море - главный вождь лютых дружин
Велетов и вагров, тогда самых хищных
Прибрежных пиратов. На Висле восстал
Еще сын могучий божественной Ваны,
Вождь лигов и ляхов, что долго держал
Под игом своим кровных братьев, силезцев,
Имевших впоследствьи особых вождей
И живших отдельно, вокруг реки Слезы.
На Полдень отсюда, средь злачных полей
Торговой уж Лабы, где город был Липецк,
Восстал, с отдаленной еще старины
Известный в местах этих древнему Риму,
Седой богатырь всей Сорабской страны,
Кого называл он вождем то херусков,
То готов восточных. Вождь этот сломил
Его легионы в лесах Тевтобургских,
Где Рим, потеряв часть своих лучших сил,
Лишился Германика. После явился
Он с помощью призванных с Волги алан
На берег Дуная; как тур круторогий,
Он там ворвался в среду греческих стран,
И долго топтал Византийское царство,
Пока утомился. Не раз попадал
И наш край Днепровский ему под копыта;
Но грозный Аттила до корня сломал
Потом рог кичливый ему и забросил
За быстрый Дунай. По Карпатам глухим
Вставал богатырь, князь воинственных чехов,
И боев, кого по лесам их густым,
Сперва назвал Рим Германдуром и Квадом;
Но после, узнавши внутри сих лесов
Теченье Моравы, сталь звать Маркоманом.
Здесь некогда жил ужас Римских орлов,
И бич их, могучих еще, легионов,
Великий Нарбой, вождь любимый славян,
Которых он собрал почти в одно царство,
Ослабив раздоры враждующих стран
И круто смирив их разумною властью.
Казалось, так близок единства был час;
Но вспрянул упрямый, воинственный Ярман,
И с диким упорством разрушил зараз
Его гениальный непонятый замысл.
От моря венетов до темных лесов
И высей Дунайских, восстал наш старинный
Славянский Горыня, что столько веков
Под властью был Рима, - восстал уязвленный,
Но все не смиренный тяжелым мечом
Властителя мира, - он, праотец ретов
Иль древних словаков, известных потом
Под местным названьем паннонцев, норийцев,
Бенетян, далматов, и прочих племен,
Сидящих по Истру и в Крайне гористой;
Тот див, что в начале древнейших времен
Владел, может, всею страной заальпийской,
До царства латинов; пока юный Рим,
Усилясь, откинул его опять в Альпы;
Но даже и тут, с славным родом своим,
Он все еще страшен царю был вселенной.
Божественный Август поздней наводнил
Его край опасный своими полками,
И лучших в народе людей расселил
По дальним владеньям всемирного царства,
Куда они вместе с собой принесли
Печальный рассказ о своих злоключеньях,
О страшном разгроме словенской земли,
А с этим, и новое имя их - склабов.
На Северо-Запад Дуная, вставал
Поклонник Велеса, вождь западных вендов,
Кого дальний Рим в эти дни называл
Вождем вольных франков...
За ним начинались
Владения швабов, что слыли в те дни,
Подобно неметам, тевтонам и саксам,
Еще дикарями; так были они
Тогда во всем ниже народов славянских;
Особенно саксы, насильем своим
И зверством, стяжавшие грустную славу
В славянском Поморьи. Подобны другим
Иль хуже еще, были фризы, батавы,
И жили в болотах... Но дикий раздор
И тут заявил себя в мире славянском,
Как это бывало всегда, когда спор
У них заходил о народном главенстве
Или о единстве. И вождь-исполин
Воинственных виндов, позднейших сих франков,
Пошел, во главе своих храбрых дружин,
Не в край придунайский, куда шли другие:
Но прямо примкнул он к старинным врагам
Славян, к легионам отжившего Рима...
Кто мог тогда знать, что славянским землям
Вождь этот готовит их смертную чашу!
В то время Микулу как бы не видать,
Среди этих полчищ и бранной тревоги;
Отвсюду сбирается грозная рать,
Из разных племен, и земель, и языков;
Сверкает оружье, шумит сборный мир.
Далеко гремит клич, призыв богатырский
Над семидесятые землями богатыря.
Сзывает всех братьев-славян он на пир;
Однако и мирный Микула не празден.
Пусть вещая сошка стоит той порой
В закуте глухом, а кобылка гуляет
В лугах заповедных; пусть он, наш родной,
Запрятал и скарб свой домашний подальше;
Но этот всеместный, воинственный сброд
И самый пир бранный Микуле не чужды:
Микула - князь рода; его мир-народ
Имеет свою также долю в движеньи.
Микула встречает родимых гостей,
Он им собирает священные жертвы,
И сам снаряжает в путь бранных людей;
Его ведуны, его вещие девы
Гадают о темном исходе войны,
Колдуют оружье, сряжают наузы;
Сыны его скоро уйдут из страны.
Дорога неблизкая, нужны запасы;
Храбрец селянин расстается с семьей,
Микуле ничто в этих сборах не чуждо;
Весь мир-народ - воин; его манит бой,
Он вырос, рожден средь кровавых побоищ;
В Микуле пылает огонь боевой,
Он сам вождь народный... В глуши лесов темных
Свершают гаданья; по всем высотам
Приносятся жертвы богам вековечным.
Обряд изменялся по разным местам
Славянского мира; у каждого края
Был свой обряд местный, любезный богам
И их жрецам вещим.
Вот солнце садится,
Микула идет чуть пробитой тропой
В высоком бурьяне к священному бору.
На Западе ярко еще золотой
Сияет щит светлого сына Сварога;
Микула проходит под сенью дубов,
Раскинутых врозь по окраине бора,
Как ряд исполинский зеленых шатров
При входе к широкому, темному стану.
Еще тут светло; с незакрытых сторон
Сияет сквозь ветви вечернее солнце,
Играя по листве, и он принужден
Порой уклоняться от яркого света.
Но вот он, с святою молитвой в устах,
Вступает в прохладный, таинственный сумрак
Нависших деревьев; бор спит уж впотьмах.
Как бы очарованный тихой дремою.
Его обдает всего влагой сырой
И запахом свежим древесного листа, -
И трепет священный объемлет душой,
Вещая о тайном присутствии бога;
Чем глубже Микула уходит вперед,
Тем чаще и гуще сплетаются ветви;
Потом образуют они темный свод, -
И глуше все, звонче становится сумрак;
Но даже и в этих потьмах зоркий взор
Почти сочесть может кругом все деревья,
Так чисто, опрятно содержится бор,
Сей храм живой бога.
Мелькая по чаще,
Микула идет, едва видной тропой,
В глубь самую бора; потом тропа скрылась, -
И вместо травы то шуршит мох сухой,
То кустья брусники хрустят под ногами;
Вот где-то далеко в пространстве глухом
Как будто навстречу ему кто несется,
Ломая сухие вершины крылом;
За ним кто-то крикнул протяжно, заохал,
И снова немое безмолвье кругом;
Опять, будто грузное что-то свалилось,
И вслед раздался вдруг пронзительный свист,
Все ближе и ближе, вздрогнув, закачался
На дремлющих ветвях проснувшийся лист,
И снова все тихо в таинственном мраке.
Но вот просветлело меж дальних дерев,
Оттуда пахнуло озерною влагой,
Раздвинулся бор, как ряд темных столпов,
Открылась окраина зеленого луга,
Как будто широкий, блестящий ковер,
Раскинутый ярким пятном в отдаленьи,
Лаская уставший от сумрака взор
Своей еще светлой, густой муравою,
Вокруг всего луга - плетень; а внутри,
Как призрак туманный, дух этого бора,
Закутанный в ветви густые свои,
Священный дуб - древо святое, жилище
Незримого бога. Отсюда кругом
Бежит лабиринт чуть заметных тропинок,
И вновь исчезает во мраке лесном.
Микула подходит к замкнутому лугу;
Когда повернулся он, длинной трубой.
Раздвинулся бор; из далекой окраины
Мелькнул еще свет, и опять полосой
Исчез меж деревьев. Микула откинул
С молитвой воротцы, и вышел на луг.
Пред ним появился навес деревянный,
На тонких столбах, осененный вокруг
Зеленою листвой; на крыше чернеют
Истлевшие гонты, с тяжелой резьбой
Каких-то чудесных цветов и животных;
Тут свалены грудой одна на другой,
Дубовые скамьи; а дальше чернеют
Котлы, ендовищи, столы для пиров,
Священная утварь великого бога.
У многих племен кроме главных жрецов
Никто не входил в места эти.
Так было На древнем Поморье; но русский народ
Имел свой особый, как видно, обычай.
Микула с молитвой поспешно метет
Сначала под сенью священного дуба,
Потом остальной луг. Весь бор одет тьмой;
Но вот перед ним обозначился ясно
Таинственный остов колоды большой,
Со впадиной, ровно как лечь человеку
Внизу сток для крови, откуда она
Сбегала в котлы для священных гаданий;
А дальше, близ дуба, - во тьме чуть видна
Широкая яма, с золою и углем,
И вкруг нее также остатки золы,
И темные пятна запекшейся крови.
С земли потянулись струи серой мглы;
Но он уж расставил скамейки рядами,
Взял в руку котел и поспешно идет
Другим путем в чащу. Открылась ложбина;
Навстречу Микуле сильнее несет,
Сквозь ветви деревьев, холодною влагой,
Трава поднялася; Микула ступил
Промокшей ногой по высокой осоке, -
Под ним одни кочки; в ветвях засквозил
Опять блудный свет, и тотчас же открылась
Глубь звездного неба, как будто вверх дном,
Внизу отразившись на зеркале светлом
Дремавшего озера. Ночь уж кругом;
Торжественно-ясно прозрачное небо,
Дрема тихо бродит по темным дубам,
Листок не шелохнет в таинственном боре:
Но жизнь не смолкает по звонким брегам
Реки или озера, вплоть до рассвета.
Вот будто кто плещется в светлых струях,
Иль крадется тихо по дремлющим веткам;
Вот что-то несется на легких крылах
И хлопнулось прямо в вздрогнувшую воду;
А там поднялся блудной струйкой туман
И тихо клубится над сонной водою;
Из темных кустов, как седой великан,
Глядит мрак угрюмый таинственной ночи;
Порою раздастся прибой спящих вод
Иль вдруг налетит ветерок на деревья;
Но слушайте, кто это будто поет?
Иль это камыш шелестит вдоль прибрежья?..
«Сестрица, голубушка!
Средь лесов дремучих
Костры горят высокие,
Котлы кипят кипучие,
Скамьи стоять дубовые;
На них сидит седой старик,
И точит он булатный нож:
Хотят меня зарезати».
«Ах, братец мой, Иванушка!
Горюч камень ко дну тянет,
Трава шелкова на руках свилась,
Желты пески мне грудь сосут».
Микула - он знает кто песню поет, -
Микула, черпнувши воды котел полный,
Опять той же влажной тропою идет
По чуткому берегу к темному бору.
Он все изготовил на завтрашний день,
День жертвы богам, и идет в путь обратный.
Еще стала глуше дремучая сень
Заветного бора; закликали дивы,
Захлопали лешие в мраке седом;
В ответ им послышался хохот русалок,
Уснувший бор будто проснулся кругом,
Как бы предвкушая торжественные праздники.
Вдали пред Микулой блеснул снова свет,
В траве затрещал коростель, сквозь деревья
Мелькнул край прозрачного неба, и вслед
Послышалось близко мычание стада;
С небес юный месяц уставил рога,
Во мгле разливаются звуки свирели, -
Играет Белее... И поля, и луга,
Покрыты, как море, волнами тумана;
Немая окрестность глубоким спит сном,
Чуть слышен кузнечик. Микула подходит
К жующему стаду, неровным кружком
Лежащему в сочной траве, под охраной
Небесного пастыря; много коней
И тучных быков приготовил Микула,
Для завтрашней жертвы; забор из жердей
Им служит оградой на время ночное.
Он скоро вошел в огороженный двор;
Протяжно во тьме заскрипели воротцы,
И хлопнулись глухо в вздрогнувший забор;
Он выбрал, что надо, на завтра и вышел,
Шагая обратно опушкой лесной
По влажной траве меж кустов и бурьяна,
То весь озаренный сребристой луной,
То вновь исчезая в таинственном мраке.
Подходит к жилищу. Стрелою летят
К нему псы навстречу, еще издалека
Махая хвостами, и нежно визжат
И вьются в пыли у него под ногами;
Заржала кобылка, почуяв в кустах
Родного хозяина; в спящих палатах
Прошел домовой, повозился впотьмах,
Пошарил по двери, и вновь все умолкло.
Микула спустился уж в погреб глухой.
И катит оттуда стоялые бочки
С забористым медом и брагой хмельной,
Выносит ковриги печеного хлеба
И сыр свой домашний, творожный, в кружках;
Кладет он все это на сено, в телеги,
Что с вечера тут же стоят в воротах,
На завтрашний праздник, на пир богатырский,
И миру-народу, и богатырям,
Идущим в путь дальний, чтоб было и питий,
И брашен в обильи, на жертву богам
И всем на веселье, и крох бы осталось;
И зверю, и гаду, и птице земной,
И птице небесной.
Но вот засветало;
Заметно редеет мрак ночи седой.
Притих коростель, затуманились звезды,
Зарделся румяной зарей небосклон,
Захлопал крылами петух под навесом,
Чирикнули птички, слетел с земли сои...
Микула давно уж в бору заповедном:
Готовит там жертвы, ждет кровных гостей,
И сам, в сан высокий теперь облеченный,
В святой сан жреца, что отысконе дней
Ему принадлежит, как старшему в роде.
Шумит бор священный. Отколь кто пришел:
Ржут кони, мелькают косматые чубы,
Бряцает оружье, мычит тучный вол,
Свершаются жертвы, вещбы и гаданья;
Горят костры, льется питье на весь мир,
Возносится слава богам вековечным;
Лежат грудой яства, гремит буйный пир,
Довольны и люди, и светлые боги...
Среди лесов дремучих
Огни горят высокие,
Котлы кипят кипучие,
Скамьи стоят дубовые,
На них сидит седой старик,
И точит он булатный нож.
Придет черед пленных, начнут причитать
Аленушка с братцем-Иванушкой; криком
Победным ответит им дикая рать,
И все заглушит песнь богам вековечным.
Дарил тут Микула потомков своих,
Дарил не сребром и не золотом их,
Дарил он, Микула, их - личной свободой,
Дарил - золотым побратимством дружинным;
Дарил их - любовью святой к земледелыо;
Они ж дары эти родимой земли,
Дары те Микулы, отсель разнесли
По Римской земле и по Западным царствам;
Они разнесли их по целой Европе,
Сменив городской ее мир - деревенским.
Не буйные ветры в степях подымаются,
Не море-океан из берегов разливается,
Подымается наш русский старинный богатырь,
С силой грозной своей, со Полуночной.
Не млад-сизокрылый орел среди соколов
Летит по поднебесью,
Летит он, наш славный, старинный богатырь
Со дружинушкой своей храброю,
С полками бессчетными...
Где конь его ступит, трава не растет,
Завидев его, звезды падают,
Великие царства перед ним расступаются,
А малые тают, как воск от огня.
За ним идут, едут, богатыри, витязи,
Богатыри, витязи, силушка несметная,
С равнины Днепровской, с берегов Волги матушки.
С родимого Дона, с Поморья богатого;
На борзых конях, в доспехах кованных,
В кольчугах булатных, в шишаках позолоченных,
Чубы косматые, бородищи лопатою...
Сверкают их копья; мечи, тяжкие молоты,
Блестят топорища, клевцы трехгранные...
За ними несутся на быстрых коньках,
На быстрых коньках, на степных бегунах
Орды заволжские, полчища хвалынские, -
Бородки тощие, тараканьи усы.
Тараканьи усы, сафьян-сапоги;
Звенят сабли острые, колчаны пернатые,
По лукам седельным - арканы намотаны...
За ними, из темных дремучих лесов,
Нестройные полчища лютых Волков,
Велетов, древянов, гуней оборванных, -
Ножи у них острые, дубинки вязовые,
Рогатины длинные, железные палицы;
На плечи накинуты шкуры звериные,
Бороды всклочены, груди обнаженные -
Иные по телу, как змеи, расписаны...
Дрожит мать сыра-земля , леса расступаются,
А мутные реки от силы бесчисленной,
От силы бесчисленной в берегах колышатся.
Идут они, скачут богатыри, витязи,
Валит сила грозная; дивы с вершин дерев
Пути им дороги незнаемы слушают;
А серые волки по сторонам бегут,
По реченькам броды, переправы разведывают.
Валит сила грозная, поет, потешается,
В богатырские игры поигрывает;
Трубят турьи рога, поют трубы медные,
Тарелочки звонкие, бубны позвякивают;
Удальцы-молодцы, приставив щиты к губам,
Залихватски посвистывают.
Далеко гремит песнь молодецкая,
Про белых лебедок, поля Сарачинские,
Про дальню сторонушку, царства Восточные,
Где, добрые молодцы, они встарь погуливали.
Глядит Даждь-бог с небес, красное Солнышко,
Златыми лучами, как желтым он хмелем,
Как желтым он хмелем, посыпает на них;
Глядит на внучат своих старый Сварог,
Расстилает Сварог им путь скатертью;
А буйные Ветры, внуки Стрибоговы,
Они, Ветры буйные, песни их слушают,
По белому свету их песни пересказывают.
Далеко позади скрипят телеги немазанные;
Жены, матери, на облучках сидят,
На удальцов-молодцов своих посматривают,
Одежку им, сбрую ратную налаживают,
Кровавые раночки у них залечивают,
Судьбу, долю вещую, им разгадывают...
Но сумрак событий уж быстро светал!..
Над сказочным миром всходило светило
Истории, новый Бог света вступал
На горний престол возрожденной вселенной.
Средь Римского царства свершалась судьба
Отжившего древнего мира, слагался
Земле новый жребий... Еще шла борьба,
Но Бог сам небес был решителем спора.
Вокруг Селяниныча жутко, темно,
Вновь стало, как прежде. Богатырь славный,
Кому было свыше как бы суждено
Поднять и устроить славянские силы,
Исчез, как предстал, лишь кровавой чертой
Означив свой путь по смятенной Европе.
Откуда предстал он? Кто был он такой?
Покрылось туманом. Пока Юг и Запад
Сбирали обломки своих павших сил,
Разбитые насмерть ужасным погромом,
Его уж и след богатырский простыл,
Оставив в народах лишь смутную память.
Волшебница-Вана опять ожила,
Славянский мир быстро восстал на Поморье;
С его стран исчезнула прежняя мгла...
Торговля кипит в его градах Поморских
И вдоль славной Лабы; в главе городов
Являются Волин, Аркона и Ретра;
Их гавани полны торговых судов;
Их витязи ходят служить к дальним грекам...
Что ж делал Микула наш в крае родном?
Его мир стихийный остался далеко;
Живой мир яснел, свет врывался кругом,
Древнейшие грады всплывали из мрака,
Град Киев вставал в новом виде своем,
Сам мир богатырский другой принял образ...
Титан Святогор был уж богатырем,
В нем стал проявляться дух новый Самсона,
У кого в голове блестят
Семь волосов ангельских.
Степной Колыван, как и в прежние дни,
Бродил по степям; но чудесный князь Вольга
Искал уж себе господина; они
Из силы бродячей вступают в дружину;
Древнейший Сухман, див стихийный, и тот
Давно принял образ и вид человека;
Он бродит еще до лесам, он ведет
По заводям тихим войну с вражей силой;
Но также - стреляет гусей, лебедей
Владимиру-князю.
Не он ли, быть может,
Как сын бога-Солнца, занес к нам в страну,
В леса первобытные наши, служенье
И богу-Агни, что в Литве встарину
Горел очень долго под именем Знича?
Сухман весь изранен; но что ему в том!
Нет места живого на нем; но Сухману
Все, видно, здорово. Он только молчком
Из раночки вынет каленую стрелку,
Приложит к ней маковый алый листок,
И снова он бродит с тяжелой дубиной;
Глядит, не мутится ль в Днепре где песок,
В брегах не мельчают ли быстрые воды,
Идут враги, значит. Не то, так к нему
Бегут сами реки: «Вставай, богатырь наш,
Нет больше проезда чрез нас никому;
Как туча за тучей, орда за ордою...»
Но будь их и больше - ему все равно!
Не честь, не хвала молодецкая, отведать силы татарские,
Татарские силы неверные».
Как будто судьбами ему суждено,
Свою дубинку-вязиночку,
А в той дубине девяносто пуд,
Расщепать ее на мелки щепы»,
А после разлиться рекою кровавою:
«Потеки, Сухман-река,
От моей крови от горючей,
От горючей крови от напрасной
В земле Новгородской, на главном посадстве,
Сидит уже хитрый, угрюмый Буслай
Буслаевич; строго он держит порядок
В своем новом городе; Северный край,
Заметно, уж чует ярмо его власти;
Но в городе славном, как сокол младой,
Ему подрастает сынок и преемник,
Грядущий вождь этой дружины морской,
Что долго гуляла по реченькам быстрым,
По заводям тихим, стреляла гусей
И уточек серых, тот Васька Буслаич,
Что знать не хотел и не знал ни властей,
Ни грозных законов, ни родственных связей,
Ни храмов Господних, ни вещей судьбы;
А знал только Васька широкую волю.
Искал лишь добычи, удалой гульбы,
Иль быть атаманом, или сломить шею!
И точно, недолго ее он сносил,
Запнулся он где-то о бел-горюч камень,
И тут же и голову Васька сложил;
По сказу других же, его поглотила
Пасть тысячеглазой Пучины морской,
И сгинул он, Васька, с поры той навеки.
В Новгороде мог также этой порой
Явиться и славный Садко. Он задумал
Однажды хвалиться своею казной, своем,
Затеял скупить весь товар новгородский.
Скупал он, скупал, а товар все растет;
Лишь тут Садко понял, что как ни богат он,
Но первый на свете богач - мир-народ.
Езжал он с товаром своим и по Волге,
Привез раз Ильменю от Волги поклон;
За это Ильмень, богатырь новгородский,
Дарил его рыбой, и сделался он Еще тут богаче.
Но все не смолкала
Усобиц гроза, истребляя в конец
Мир древний славянский. Родное Поморье -
Древнейший народный оракул, венец
Торговли его - было полно смятенья.
Недобрые вести оттуда текли
По целому краю; раздоры мертвили
Последние силы славянской земли.
Былой богатырский мир всюду кончался,
Сварогово царство, мир древних богов
И рощей священных с глухим треском падал
Под тяжкой секирой сильнейших врагов,
Вносивших не древнюю веру Одина,
А нового Бога. Из стран Южных шли
К Микуле какие-то чудные люди,
И в край его, все еще темный, несли
Со светом дух новый.
Как в древнее время,
Когда Селяниныч впервые вступал
С своим славным родом в край этот Полночный,
Тогда ему чуждый, как он очищал
В то время край этот от дивов старинных;
Так точно теперь в этом крае родном,
Другой богатырь шел, шел богатырь новый,
А может, и прежний, но в виде ином,
И край очищал он от дивов и чудищ
Язычества: был то Егорий святой,
В то время Микуле еще неизвестный;
Устраивал он, свет-Егорий благой,
Край русский к принятию веры Христовой.
Приезжал он к лесам темным:
«Ой же вы, леса, леса темные!
Полноте-ка врагу веровать,
Веруйте-ка в Господа распятого,
В самого Егория-света храброго.
Я из вас, леса, буду строиться,
Строить буду церкви соборные, богомольные.
Ой вы, горы, горы высокие!
Полноте-ка врагу веровать,
Я на вас буду спускаться,
Буду строить церкви соборные, богомольные.
Гой еси вы, волки серые!
Разойдитеся по всему свету по белому
По два, по четыре и по единому,
Пейте, ешьте посоленное и благословенное.
Ах вы, пастухи, - красные девицы,
Мои вы родные сестрицы!
Вы змеиного духа нахваталися,
И на вас тело, как дубовая кора:
Вы сходите в Иордан реку, и скупайтеся».
Таинственный сумрак старинных времен
Повсюду редел; а мир новый, светавший,
Склонялся к единству. Дух русских племен,
Издревле торговый, и он сам, Микула,
Желали нить прежних союзов связать
В одно государство. Сам дух богатырский
Их витязей главных, устав воевать
С врагом в одиночку или служить порознь
Царям чужеземным, искал своего
Народного князя, вождя их дружинам,
Иль красного Солнца, вокруг бы кого
Им всем, молодцам, было молено собраться.
Микула, как главный начальник, глава
Славянского рода, яснее всех видел,
Что общая рознь, разрушая права
И силы народные, прямо стремится
К народной погибели. Он понимал Бессилие
Ваны дать краю единство;
- Как он сам, и край весь разумно желал .
Призвать из потомков богатыря Роса,
Славнейшего в дни эти богатыря,
Достойного князя. Впервые блеснула
Тогда на Полночи дней новых заря,
И край стал слагаться в одно государство;
Меж тем, как ужасная буря кругом
Крушила еще остальной мир славянский,
Тот мир, что поднесь, при всем рвеньи своем,
Не может подняться из груды обломков.
Вручив этим первым верховным князьям
Правленье над юной страною,
Микула Вручил и ответственность им, как вождям
Дальнейших судеб ее; но - этим подвиг
Его не кончался. Он должен же был
Стране сохранить и богатырей древних,
Которых привел он, с кем долго так жил,
Чьих образов полон был весь мир народный.
Его светлый Вырий давно запустел,
И сам Святовит умолкал на Поморье;
Действительный мир с каждым годом скудел
Семьей богатырской; но дух его прежний
И образы славные богатырей,
Они были живы, они, как и прежде,
Рассеяны были, по мненью людей,
По всей земле Русской; их надобно было
Собрать только вместе, найти иль создать
Для них новый Вырий, дать град им престольный,
И этот славянский Асгард поддержать
Всей древнею русской и новою славой.
Они знали сами, что век их прошел
Иль быстро проходит. В светающем свете
Была их погибель. Кто мог, приобрел
Себе домовище; другие ж как прежде
В воздушных своих уплывали ладьях
В мир древнего Рода, отколь нет возврата,
Или исчезали в далеких странах,
Не кинувши даже имен их на память.
Микула не раз, может, их провожал
Своими глазами; но рано иль поздно
И он сам, Микула, о них забывал;
Тем ярче вставали пред ним остальные,
И ждали приюта... Куда ж их девать?
Куда поместить их средь нового мира?
И, может быть, долго пришлось бы им ждать,
И долго жить в дымной избе у Микулы;
Но вот воссиял из пучины веков
Престольный град Киев, глава, средоточье
Святой земли Русской, жилище богов
Старинных Микулы и вещий светильник
Его веры новой. Здесь весело жил
Князь ласковый, добрый к народу,
Владимир; Сюда устремился прилив лучших сил,
Здесь стала златая среда земли Русской,
Двор князя открылся для всяких людей,
Молва про хлеб-соль и пиры его княжьи
Гремела по краю; удачей своей,
Приветом и лаской он всем стал любезен,
Народу казался благим божеством...
Как древний Сварог, он был мирно-спокоен,
Весь край любовался его торжеством,
Он был князь народный. Как красное солнце,
Блестящий Даждь-бог, он на всех изливал
Дары свои щедрые, свет благодатный.
Как бог-Святовит, он страну охранял
Своею блестящей, отборной дружиной.
Все с теплым усердьем служили ему;
Ни в чем он, князь вещий, не знал неудачи,
Весь край был доволен, ему одному
Обязанный славой своей и покоем.
Микула мог смело сдвигать, раздвигать
Век этот широкий, цепи баснословный;
Он мог постепенно в его круг собрать
И мир богатырский, и дивов стихийных,
И витязей новых позднейших времен.
Микула так точно и сделал.
Град Киев Стал Вырием новым: сюда собрал он.
И самых старейших богатырей древних,
И витязей младших; а славный тот век
Отважно раздвинул до тьмы первобытной;
Тут были и витязь - вполне человек,
И див-богатырь, и див древний стихийный;
Сам князь принял образ благой божества;
Его окружает дружина титанов,
Его дни текут посреди торжества;
Но тут же видна и сословная распря:
Стране угрожает татарский погром,
Сам Киев-град смешан впоследствии с Москвою.
Микула, заметно, здесь - в мире своем;
Один только образ былой изумляет
Отсутствьем своим в семье этой родной,
Блистательный образ и самый древнейший -
Богатыря древнерусского, Ивана Царевича;
Его уже нет, ни в кругу богатырском,
Ни в Киеве стольном. Но он и не мог
Иметь теперь места в устроенном мире;
Тот век переходный, бродячий истек;
Он сам теперь должен во всем измениться,
Иль вновь изменить свой характер былой;
Чтоб стать в среде новой. Он мог быть отныне
Владимиром князем, он мог быть Ильей,
Добрынею, Вольгой Всеславичем вещим;
Но лишь не безличным воителем тем,
Что в древнее время скитался по краю.
Но все ж он не мог так остаться ничем,
А должен явиться был в образе новом.
В какой же вновь образ Микула облек
Его прежний образ, с ним бывший повсюду?
Какое он имя отныне нарек
Ему, полубогу, в стране своей новой?
По княжему роду, он князем мог быть;
Но как представитель всегда мир-народа,
Он должен был прежде всего сохранить
Народный характер и дух свой народный.
Таков и является старый Илья,
Прямой представитель во всем мир-народа.
Его вещей силы давно ждет земля;
Он только один из богатырей новых
Вместил тяготу сил стихийных в себя
И вместе с тем полон уж нравственной силы:
Не верит приметам, ни древней судьбе,
А верит в свою лишь да в Божию силу.
Илья - богатырь христианских времен,
Но в нем цельный образ еще сил минувших;
Он див самый древний, но он окружен
И сам в душе полон зарей православья;
В Илье пред Микулою ярко блестит
И Вырий старинный, и свет христианский;
Тем больше Микула Ильей дорожит,
Илья - богатырь его древний и новый.
Илья - воплощенный вновь образ богов,
Он тот же бог Вишну и Индра Громовник,
Он бог, воплощавшийся с древних веков
На помощь людей, и опять к ним пришедший
За этим на землю. С сомненьем глядит
На новый порядок он, новые власти;
Народ в нем нуждается, и он спешит
Его оградить от тяжелых стеснений.
Но край еще долго его должен ждать;
Град Киев уже полон богатырей древних
И витязей новых; их там не искать:
Они с первобытных времен окружают
Свет красное Солнце; но старый Илья,
Он должен сначала еще возродиться,
К нему не готова родная земля,
И он сам, Илья, не созрел для народа.
Один мир уходит, другой идет вслед;
Везде происходит тяжелая ломка,
В народ не проникнет еще новый свет,
Народ еще долго все будет язычник.
И вот почему Илья сиднем сидел,
Как русский народ наш сидит и поныне!
Чего ж себе ждал он? Зачем не хотел
Он дела?.. Понятно, он ждал себе силы.
Откуда же сила народу придет?
Откуда прийти ей, когда не от света!
Так вот как давно чуял русский народ,
Что свет - отец силы, и в нем его сила.
Сидел Илья сиднем, как див Святогор
Лежал, от избытка вещественной силы,
Иль он на молитве усердной протер
Коленами эту глубокую яму,
Откуда виднелась одна борода;
Но он сперва полон был грубой лишь силы,
Как край наш поныне, и он никогда,
Восстав в этом виде, не мог принесть пользы.
Он был возрождавшийся только титан,
Живой еще образ титанов стихийных;
Восстань он - весь край бы потряс ураган,
А это и было противно Микуле.
Подняться был должен могучий Илья
Не силой стихийной, но силою высшей,
Чтоб им утвердилась родная земля;
И он поджидал, терпеливый наш сидень
Святой этой силы. Илья понимал,
Что он один только, как образ народный,
Кого он собою, Илья, выражал,
Лишь он мог очистить страну от тех чудищ
И дивов, что в ней заложили пути;
Не мог в том успеть без него ни Владимир,
Ни Киев: другого Ильи не найти;
Один мог Илья сослужить эту службу,
И он себе ждал, чтоб его подняла
Та высшая сила, что он видел всюду; я,
Одна эта высшая сила могла,
Поднявши, дать образ ему человека.
И вот она, Божия сила, стучит
В окно у Ильи, и велит подниматься;
То был ли Христос, или бог Святовит
Иль боги иные; но, верно, им было
Известно, что в тайных подвалах хранит
Илья запас браги, которой испивши,
Народы встают, новой жизнью полны;
А если в тайник тот спуститься поглубже,
Пожалуй, что хватит для целой страны
Живой этой браги еще и соседям.
Они шлют за брагой его самого;
Когда же он выпил живой этой силы,
Еще убавляют часть сил у него,
Чтоб он у родимой страны не нарушил
Ее равновесья. Оставив потом
Илье богатырскую только лишь силу,
Они объясняют ему, где и в чем
Его будет служба земле и народу:
«Бог тя благословит, Илья Муромец,
Силой своей, Так и стой за веру христианскую,
И за дом Пресвятой Богородицы:
На бою тебе смерть не писана.
Бейся, ратися со всяким богатырем, их;
И со всею паленицею удалою;
А только не выходи драться
Со Святогором богатырем:
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном богатырем:
У него в голове семь власов ангельских;
Не бейся и с родом Микуловым:
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Сеславича:
Он не силою возьмет,
Так хитростью, мудростью ее».
Нашелся Илейке и конь богатырский.
Коль первым был другом у богатырей;
У Дюка, Добрыни, Ильи, у Чурилы.
Их вещие кони породой своей,
Равнялись чудесной кобылке Микулы,
И были ей дети. Конь Дюка ему
Однажды промолвил: «Хоть я не старейший,
Но мы не уступим в бою никому;
Мой большой брат у Ильи Муромца.
А серединный брат у Добрыни Никитича,
А я, третий брат, у Дюка Степановича.
А четвертый уж брат у Чурилы Опленкова».
Такой конь летел в один скок чрез реку,
А длинным хвостом устилал круты горы?
В обычай было тогда седоку
Иметь ком земли при себе, чтоб держаться.
Илья от заутрень зараз поспевает
Из Мурома в стольный град Киев к обедне;
Конь Дюка в конюшне без дела стоял,
И врос по колени от этого в землю.
Узнать и подметить по конским следам,
По их ископыти следы вражей силы,
Чтоб как не попасть бы в засаду врагам,
Считалось у витязей первым их делом.
Конь чувствовал также сродство и вражду:
С своим он конем становился спокойно
И ел с ним пшеницу; но чуть на беду
Встречались враждебные кони, тотчас же
Дрались они, грызлись.
Илья по утрам
Коня обмывает медвяной росою,
Дает нагуляться ему по лугам,
Поит лишь росою и кормит пшеницей.
Потом доставал Илья меч боевой.
Мечу покланялися скифы, как богу;
У сына Гервары был меч роковой, -
Меч этот сковали подземные карлы;
И он тогда только влагался в ножны,
Когда обагрен был он вражеской кровью;
Меч грозный Одина, решитель войны,
Был скрыт в крепком дубе. Старинный наш Муром
Имел меч Агрики; мечом тем сражен
Змей-оборотень, прилетавший к супруге
Княжившего князя. С древнейших времен
Тот меч был заложен в постройке соборной;
Сперва его добыл из богатырей
Добрыня под мертвой главой великана,
Как юный Сигурд у Фафнира; поздней
Явился он в муромском древнем соборе.
He менее надобны были Илье
Звенящий колчан и булатные стрелы;
А стрелы иные в славянской земле
Ценились дороже всех в мире сокровищ.
Так Дюк имел несколько эдаких стрел;
В ушах каждой стрелки сиял дивный камень,
Тирон-самоцветный; тот камень горел
В ночной тьме, как свечка; а клеены были
Чудесные стрелки орлиным пером:
Ронял эти перья орел в сине-море;
Стрелял Дюк такими стрелами лишь днем,
А ночью сбирал их по чистому полю
А в ночи те стрелки, что свечи горят
Свечи теплятся воску ярого.
Сковал себе стрелы и старый Илья;
Сковал три стрелы он из полос булатных,
Потом закалил их в земле, чтоб земля
Стрелам придала свою мощную силу.
Берет у отца и у матери он
Их благословенье, во век нерушимо;
Справляет им в ноги сыновний поклон,
Кладет перед ними он заповедь крепку,
Защитником быть сирых вдов и сирот,
Меча не кровавить в крови светло-русской,
Стоять за родимый свой, кровный народ.
Служить верой правдой Владимиру князю.
Но прежде, в долгу чтоб не быть у отца,
Он правит крестьянские в поле работы,
Он чистит чащобу, валит без конца
Столетние дубы, сдвигает вниз гору
И ей запружает теченье Оки.
Дивуются люди Илейкиной силе:
Покорны земля ей и воды реки;
Ничто стать не может против его силы.
Затем оставляет Илья отчий дом.
Все видели, как на коня он садился.
Никто не видал, как исчез он с конем.
Взвился под Илейкою конь богатырский,
Первый скок скочил на пятнадцать верст,
В другой скочил - колодезь стал.
«Громовник-Перун!» - мир-народ вслед кричит;
«Илья сам пророк!» - вслед кричит мир крещеный.
Еще мир двоится - одним уж блестит
Свет новый; другие живут в мире прежнем.
Ильин же родник и поныне стоит;
И слышно, к нему и теперь медведь ходит
Испить в нем водицы, чтоб силы набрать
Себе богатырской. Но мощный Илейка
Путь держит не в Киев - себя показать
Свет-Солнышку князю, богатырям старшим;
А едет он прежде в глубь темных лесов,
Всего прежде ищет он подвигов славных.
При всей своей силе, Илья не готов
Предстать еще к князю, не в праве явиться
В кругу богатырском. Призванье его -
Очистить край Русский от древних чудовищ
И дивов стихийных; он прежде всего
Желает прославить себя этой службой.
Как прежний титан, он въезжает в глубь гор.
Не в древнее ль царство родного Водана?
Еще там живет древний див Святогор,
Как видно, брат кровный иль родственник близкий
Тому великану Полуночных стран,
В чьей варежке, в пальце, провел ночь однажды
Бог Тор, так велик был седой великан!
Заехал Илейка в туманное царство
Водана, и слышит
Великий шум с под Северной сторонушки:
Мать сыра-земля колыбается,
Темны лесушки шатаются,
Реки из крутых берегов разливаются.
Влезал Илья на сырой дуб,
Видит: едет богатырь выше лесу стоячего,
Головой упирает под облаку ходячую,
На плечах везет хрустальный ларец.
Приехал богатырь к сыру-дубу,
Снял с плеч хрустальный ларец,
Отмыкал ларец золотым ключом;
Выходит оттоль жена богатырская;
Такой красавицы на белом свете
Не видано и не слыхано...
Большой богатырь тот и был Святогор,
Холодный и бурный титан Полуночи;
Но он с собой возит, див северных гор,
Он возит хрустальный ларец за плечами.
Когда отомкнет он ключом золотым
Ларец этот чудный, оттуда выходит,
Сияя нарядом своим дорогим,
И всех поражая своей красотою,
Его молодая подруга-жена,
Красивей кого нет во всем белом свете
Красавица наша родная, Весна,
Кого нет прекрасней под северным небом.
Судя по былинам, могучий Илья
Здесь пробыл немало, и пробыл непраздно.
Едва распалилася жаром земля,
Маня его в полные страстью объятья,
Морозный див в белом шатре захрапел,
И в сон погрузился на целое лето.
Илья насладиться любовью успел
С красавицей вдоволь... Но вот див проснулся;
Илья не успел и глазами моргнуть,
Как он собрался уж, замкнул ларец светлый,
Запрятал жену, и отправился в путь.
Как Тор ночевал раз в перчатке Скрюмира,
Так точно Илья наш попался в карман
К Полночному диву, и три дня с ним ездил,
Пока не узнал от коня великан,
Кого с собой возит. Тогда Святогор-див
С Ильей побратался и назвал его
Своим младшим братом, себя назвал старшим,
Жену умертвил - и стал после того
Илью учить разным похваткам, поездкам
Своим богатырским; покуда Илья
Совсем богатырь стал, как есть, настоящий,
Каким и признала его вся земля,
Земля светло-русская. Но древний век
И мир Святогора-титана кончались;
Светал новый день, и живой человек
Сменял исполинов и дивов стихийных;
Поехали раз Святогор-див с Ильей,
И встретили гроб, а на гробе том надпись:
«Кому суждено, в гробу лежать,
Сперва лег Илейка, но гроб был большой,
По нем не пришелся; тогда растянулся
Титан Святогор - гроб пришелся по нем.
Велел он Илейке накрыть себя крышкой,
Илья накрыл крышкой; но сколько потом
Илейка ни бился, не мог ее сдвинуть;
Так див-Святогор в домовище с тех пор,
Так в нем и остался. «Возьми, мой меньшой брат,
Мой меч-кладенец, - закричал Святогор, -
Ударь поперек им по крышке».
Но старый Илья был не в силах его меч поднять;
Тогда приказал он Илье наклониться,
А сам дохнул в щелку, чтобы передать
Ему часть гигантской своей, страшной силы.
Почуял Илейка, что силушки в нем
Вдруг прибыло втрое; тотчас поднял меч он,
И с маху ударил по крышке - кругом
Посыпались искры; но где он ударил,
То место железной слилось
«Совсем задыхаюсь, - из гроба воскликнул
Илье Святогор-див, - спаси, брат меньшой!»
Илейко в другой раз ударил по крышке,
Посыпались искры, но гроб полосой
Еще раз, крест на крест, покрылся железной.
«Нагнись к домовищу! - из гроба сказал
Илье Святогор.- Всю отдам тебе силу».
«С меня будет силы! - Илья отвечал, -
Не то и земля не снесет». - «Ну, и ладно,
Что ты не послушал меня, брат меньшой:
Дохнул бы теперь я и тебя мертвым духом,
Ты здесь же и лег бы. Прощай, Бог с тобой! -
Илейке из гроба титан отозвался. -
Владей моим славным мечом-кладенцом,
Коня ж привяжи здесь, ко гробу». Тут хлынул
Из гроба дух мертвый. Простясь с мертвецом,
Илейка коня привязал к домовищу,
Взял меч-кладенец, и поехал искать
Дел, подвигов ратных по белому свету.
Так древний титан наш успел передать
Илье часть немалую силы стихийной.
Но в мненьи страны, с этой силой одной
Илья и остался бы только титаном,
Когда бы, как нравственный сидень былой,
Он не был бы на ноги поднять, той высшей,
Чудесною силой. Поехал Илья
Теперь отсель прямо к престольному граду.
Открыта Илейке вся Божья земля,
Путь каждый Илейке теперь прямоезжий.
Он едет, Илья наш,
Старшие богатыри дивутся
На поездку Ильи Муромца...
У него поездка молодецкая.
Вся поступочка богатырская.
Они с облаков
Любуются старым Ильей, иль из бездны
Воздушного моря? С древнейших веков,
Как видно, они про Илейку уж знают
И он сам, народный наш сидень Илья,
Про них также знает? Но так и должно быть!
Вся кровная эта Микулы семья,
Вся вышла она из древнейшего мира,
Из той отдаленной еще старины,
Когда и титаны, и боги, и люди,
Еще жили вместе, средь вечной весны,
И в вечной борьбе, за тот мир первобытный.
Мир этот, откуда старинный Илья
Вначале явился, и князь сам Владимир,
Живущий средь чудищ, и эта семья
Его богатырская, только по виду
Еще молодая, и эта земля,
Где стражу содержат на крепких заставах,
Еще волки, змеи, а дивы кишат
По всем закоулкам, везде залегая
Пути и дороги, и сам Киев-град,
Куда невозможно пройти иль проехать
Путем прямоезжим, и этот Илья,
Чудовищный сидень, что мог своротить бы
Один землю целую, выпив питья,
Что дали ему вековечные боги, -
Все это не мир ли, еще нам чужой,
Не тот ли мир древний, что даже остался
Далеко в тумане за старым Ильей,
С тех пор, как явился он в мир настоящий,
И стал человеком и богатырем,
Вступивши в дружину великого князя?..
Да он и сам помнит о мире ином,
О мире древнейшем еще, исполинском,
Где он живал прежде, чем это питье
Воздвигнуло к жизни его настоящей.
Он помнит другое еще бытие,
Когда обладал он и силой нездешней,
Стихийною силой иль силой иной,
Но силой гигантскою, страшно-могучей,
Той силы не вынес бы мир наш живой,
И он с ней стал сиднем, подавленный страшной
Ее тяготою. Он помнил тогда
Себя даже в разных местах отдаленных,
Где он не бывал уж потом никогда,
О чем он оставил немало преданий
И сказок в народе. Не той ли порой
Он прижил с какой-то Горынинкой сына?
Не той ли порой он живал с старшиной
Таинственных дивов на дивской планине?
Не той ли порой он, еще молодой,
Учился на Севере славным похваткам
Своим богатырским?..
Свершить это он
Лишь мог разве только в начальную пору,
Когда не сложился еще дух племен
В общественный мир и потом в мир гражданства;
Могло это быть лишь в стихийный тот век,
Когда мир был полон еще сил бродячих,
Когда горы, реки и сам человек,
И боги блуждали из места на место...
Но дух человека теперь начинал,
По опыту, видеть свое превосходство
Над мертвой природой, что он оживлял
Своим детским страхом и благоговеньем
К ее грозным силам. Он слышал в себе
Хотя еще смутно, но силу разумней
Ее слепых сил, и не раз уж в борьбе
Одерживал лично над ними победу;
Он их перенес уж на богатырей,
Сих главных преемников силы стихийной,
Потом на славнейших народных вождей,
Кого он считал, по их высшей породе,
Сынами, потомками высших богов;
Мир образов мертвых вступил незаметно
В действительный мир, и до новых веков
Потом оставался его достояньем.
Наехал сначала Илья на притон Разбойников.
С криком они окружили Его, старика; но не двинулся он,
Пустил он стрелу только в дуб кряковистый,
И дуб разлетелся на мелки щепы;
Тогда в миг смекнули, что к ним за детина
В притон их наехал; и те же толпы
Хлоп в ноги Илье, и дают крепку запись
Ему на холопство; дают ему в дар
Коней, несут золото, платья цветные;
Но он охлаждает в разбойниках жар
Своим бескорыстьем, и лишь говорит им:
«Кабы мне брать вашу золоту казну,
За мной бы рыли ямы глубокие;
Кабы мне брать ваше цветно платье,
За мной бы были горы высокие;
Кабы мне брать ваших добрых коней,
За мной бы гоняли табуны великие».
Не хотел он их и в холопство принять,
Велит он лишь ехать им в чистое поле,
Да только Чуриле о нем рассказать:
«Скажите вы Чуриле, сыну Пленковичу
Про старого казака Илью Муромца
А сам отправляется тем же путем,
Под город Чернигов, иль город Смолягин.
Там видит, что город обложен кругом
Несчетною ратью; а держат осаду
Три князя-царевича. Старый Илья
И колет, и топчет конем вражьи силы,
Берет в плен князей. Но как это князья,
От царского семени, то отпускает
Он их восвояси, лишь только велит
Везде говорить им про Русскую землю,
«Что святая Русь не пуста стоит,
На святой Руси есть сильны, могучи богатыри!»
Спасенный Смолягин, что он защитил,
К нему мужиков шлет своих с приглашеньем
К себе в воеводы; но он, старый, чтил
Свой сан богатырский, он чтил его выше
Других всяких званий. Илья отказал,
И тут же, спросивши про путь в стольный Киев,
Поехал туда; а смольянам сказал,
На их предложение быть воеводой:
«Не дай Господи делать с барина холопа,
С барина холопа, с холопа дворянина,
Дворянина с холопа, из попа палача,
А также из богатыря воеводу».
Но путь прямоезжий в град Киев в те дни
Еще был заложен какою-то страшной,
Чудовищной силой, как видно, сродни
Еще первобытному, древнему миру.
С древнейших времен этот путь заложил
Злой див-Соловей. По народным преданьям,
То он исполин сверхъестественных сил,
Еще сил стихийных, шипит он змеею
И рявкает зверем, сидит на дубах,
Сражает проезжих людей громким свистом;
То просто разбойник, живет он в лесах,
В лесах темных Брынских, сидит на деревьях;
Его дети сходны друг с другом лицом,
Живут на широком дворе богатырском,
В огромных палатах, но порознь с отцом;
Их род составляет отдельное племя:
«Он сынка-то вырастит, за него дочь отдает,
Дочь-то вырастит, отдает за сына,
Чтоб Соловейкин род не переводился»
Дочь старшую наши сказанья зовут
Невеей, - одной из сестер-Лихорадок;
Другие преданья ей место дают
В числе перевозчиц, и образ стихийный
Смородины бурной; а сестры ее
Известны в народе, как вещие девы.
Их милые братцы и вместе мужья,
С железными клювами. То Соловей -
Змей лютый; то - грозный старейшина дивов;
Так он и весь род его,- искони дней,
Сливаются часто в один смутный образ.
В том виде, слюбился див этот лесной
С какой-то царицей, бежавшей от мужа;
Узнал про связь эту ее сын родной,
Младой Иован... После разных предательств
Они изрубили на части его;
Но он воскрешен был волшебницей-вилой,
Убил сперва дива, а после того
И матерь-злодейку суду предал Божью.
Наехал Илья, по дороге прямой,
Наехал Илья на гнездо Соловейки,
Вступил казак старый в смертельный с ним бой,
Зараз победил - и поехал с ним в Киев,
Сперва завернув к Соловьевой семье
С своею добычей.
Теперь ему время
Явиться в свой круг богатырский Илье:
Тот путь прямоезжий Илейкой очищен,
Злой див-Соловей у Ильи в полону,
Его главный подвиг пред князем исполнен,
Его имя быстро обходит страну...
И едет Илья богатырь, - едет прямо
Он в стольный град Киев.

 

Микула Селянинович

Весь мир первобытный был царством богов.
По мере далеких своих расселений,
Бродячие орды тех первых веков
С собой разносили богов своих древних
И древний обычай по новым странам;
С народным развитьем, старинные боги
Потом изменялись, и их именам
Давалось нередко другое значенье;
Но власть их была неизменно-страшна.
Из дивов стихийных они становились
Вождями племен; им вручалась страна,
От них исходили добро и зло в мире;
Они назначали себе города
И целые земли, как будто в уделы...
У каждого рода своя есть звезда
И бог свой родимый, кого почитал он
Как высшего бога.
Восток сохранял
Всех дольше их образ, таинственно-грозный.
Как он от начала весь мир заражал
Своим любодейством и жаждою крови;
Так точно любили и боги его
Кровавые жертвы и жили открыто
В гнуснейшем разврате, не дав ничего
Тогдашнему миру из благ их небесных.
Одна лишь Эллада смогла превратить
Стеклянную гору богов первобытных
В Олимп лучезарный, и край озарить
Его благотворным, весенним сияньем.
Древнейший Сварог здесь отцом стал земли,
И больше царем, чем таинственным богом;
Он сбросил былые размеры свои,
И в образ облекся земной человека;
Здесь боги такие же люди, как он,
С чудесною только, божественной силой.
Рим, этот всемирный царь древних времен,
Дал всем божествам чужим право гражданства,
И тем еще больше их сблизил с землей.
Но Север далекий, угрюмый, пустынный,
Почти что безлюдный, сулил той порой
Немного удобства в благому развитые.
Какими с Микулою боги пришли,
В том самом же виде они и остались;
А многие вовсе исчезли с земли,
Едва нам покинув туманный свой образ
И темное имя. Микула входил
В старинное царство Варуны-Водана,
Того божества, чей дух мрачный царил,
Среди облаков и холодных туманов
Воздушного моря. Но древний Водан
И сам начинал той порой раздвояться:
На Западе был он, как встарь Океан,
Бог-тучегонитель, дух яростный бури,
Царь браней, властитель седых облаков,
Сих грозных Болотов или исполинов;
Но Вырий, древнейший рассадник богов,
В Варуне уж видел преемника Дня;
Там он становился владыкой небес,
Владыкой, не только грозы, но и света,
Божественным Вишну. В нем был и Зевес,
И светлый Ормузд, и блистательный Индра,
И красное Солнце, и наш Святовит.
Как главный Сварожич, он там стал главою
Богов всех арийских; его новый вид
Вмещал и творца, и защитника смертных.
На Западе он, бог заоблачных стран,
Воздушного моря и всех вод небесных, ..
Спустился оттуда в земной океан,
И сделался просто верховным владыкой
Подводного царства, приняв от славян
Названье Морского царя, Водяного
И старого Деда; а вместо него
Властителем неба и туч громоносных,
Отцом всех народов к мира всего,
Царем лютых браней и вещего знанья,
Теперь воцарялся другой властелин,
Ему соимянный, но бог совсем новый,
Глава светлых асов, Полночный Один.
Пришел ли он так же, подобно Микуле,
Здесь и далее в поэме имя
Один, произносится как Один.
Из стран отдаленных Востока, иль он
Родился на Западе после Водана:
Но он очень скоро там, с древних времен,
Его занял место. Мы только заметим,
Что этот Один и Микулин брат, Щит, -
Сперва не одна ли они оба личность?
История весь мир арийский роднит;
Бродячие асы заимствуют древле
Немало обычаев, даже богов
И самый щит круглый, от ванов оседлых,
И скифский князь-Щит мог, в теченьи веков,
У них превратиться в отца их, Одина.
Микула и асы в начале времен В одном жили крае.
Когда ж они вышли? Каких был Микула главою племен?
Какими путями пришел он с Востока?..
Известно одно лишь, что в древности он
Под небом блестящим жил светлого Юга,
Он помнит поныне мир этот чудес,
Тот мир титанический, где еще долго
Земной мир сливается с миром небес;
И этих титанов, и светлых богов,
Чьи битвы ужасные длились столетья;
И блеск и сиянье их чудных дворцов,
Наполненных дивною славой небесной.
Он помнит зверей первобытных лесов,
И целые долы, покрытые силой
Побитою чьей-то безвестной рукой...
Отчасти он помнит и самый поход свой
За тридевять царств, в мир какой-то иной...
Куда лее? На Запад, тогда еще темный.
И здесь силлурийский период земли
За ним и девонский, полипов, кораллов
И лилий морских, невозвратно прошли.
Прошел и век каменноугольный, век тот
Смолистых и хвойных гигантских дерев,
Огромнейших ящер и рыб исполинских;
Когда, вверху рыхлых наносных пластов,
Явились песчаник и белая известь,
А влажная почва, морские брега
Кишеть начинали семьей земноводных
И птиц исполинских, и уже нога
Местами ступала гигантских животных,
Еще безобразных и сложных зверей,
Огромных тапиров, иль мастодонтов,
Ужасных драконов, летающих змей;
Кругом уж вздымались слои меловые,
Еще изменяя поверхность земли...
Свершился период и делувиальный,
Когда поселенцы с Микулой пришли.
Местами мог каменный век быть пещерный,
Местами ж позднейшие люди могли
В те дни знать и бронзу.
Заметно, он вышел
С родного Востока, когда бог Водан
Облекся уж в образ благой Святовита,
Иль светлого Вишну; а здесь океан
Всемирный сошел с возрожденной Европы.
Он мог лишь идти по окраинам гор,
Среди благодатной такой лее природы,
Что он там покинул. Потом его взор
Упал в глубь широкой, зеленой равнины;
Вода лишь сбежала со влажной земли;
Все благоухало, рои насекомых
Жужжали по воздуху; а там, вдали
Уже означались холмы и дубравы,
На солнце сверкали речные струи...
Тогда стал спускаться он с высей нагорных.
Но дни первобытной борьбы не прошли,
Один мир волшебных, зиждительных сил,
Мир огненных радуг, гигантских растений,
Ужасных чудовищ, едва лишь вносил
С собою жизнь новую в это броженье;
Другой мир таких же могучих начал,
Еще лучезарней, могучей, роскошней,
Его незаметно уже вытеснял
И сам воздвигался на этих обломках:
Один бог устраивал светлый чертог
Себе из цветов и блестящей лазури;
Другой, закопченный иль мокрый до ног,
С тяжелым трезубцем иль молотом длинным,
Еще копошился средь илистых вод
И темных расщелин горящих вулканов.
Микула наш видел с далеких высот
Тех гор, что издревле звалися Кавказом,
Край новый; он видел и древних богов,
Еще довершавших его устроенье,
И их первобытных, стихийных сынов,
Земных и воздушных болотов-титанов,
Главой досягавших еще облаков.
Пред ним копошилися целые сонмы
Неведомых чудищ, то жгущих огнем,
То плесом прудивших теченье речное;
Пойдет он направо - склюют там живьем,
Налево - растащат на мелкие части.
Над самым Микулой, среди грозных скал
Подоблачных, в высях седого Кавказа,
Закутанный в тучи, угрюмо лежал, -
Выше леса стоячего,
Что пониже облака ходячего,
Урод-уродище,
Святогор богатырь.
Почти под пятой великана ревут
Живые потоки, реки Самородины;
Над буйной его головою снуют
Орлы поднебесные, метели снежные
По ребрам, как черные мухи, ползут
И лепятся силы-орды переходные;
А он, богатырь исполинский, лежит,
В туманные ризы и в тучи закутанный.
Гнетет молодчину его, тяготит
Своя сила грузная, мощь богатырская;
Нет равного силой на свете ему,
Чуть держит уродища - матерь сыра-земля.
Лишь он шелохнулся, - по краю всему
Идет стук и грохот, ревет буря темная;
А только привстал он - глава в облаках,
Затмилося солнце, не видно дня ясного,
Шумят леса, реки кипят в берегах,
Сыра-земля стонет, - как море, колышется.
Направо Микулы, пустыней глухой
Тянулось вдали неподвижное море
Степей беспредельных, мир этот родной
Степных Колыванов' и дивов бродячих,
Где с дикой, голодной ордою своей
Носился, как прежде, второй брат Микулы,
Стрела-князь; что позже от русских людей
Так метко был прозван Кощеем-бессмертным.
Как шмель, он носился по дальним странам
И только возникнувшим царствам Востока,
Являясь нежданно, как ветер, то там,
То здесь, с своей ратью, силой змеиной.
С вершины Кавказа, с Полночи глухой,
К нему прибывали все новые орды
И новые дивы, тот люд подвижной,
Те мощные мужи стрелы и колчана,
Чей грозный мир долго еще клокотал.
Кипящим котлом средь былого Востока,
И огненным ливнем его обдавал
До Нильских брегов и пустынь Эфиопских.
На Запад от гор, по Эвксинским брегам
Давно расселялись отважные кимвры,
Что ныне относят у нас к племенам,
Родным нам, славянским. Левей жил брат Инда,
Божественный Буг, кого чествовал край
Потом от Карпат и до моря Морозов;
За ним жил сын Дуны, могучий Дунай,
А ближе - их родич, Днепр славный Словутич,
И также его брат, воинственный Дон;
В глуши гор Карпатских жил Днестр еще вольный,
В те дни уж известный у южных племен,
Торговлей своей янтарем многоценным.
Колыван-богатырь - кочевник.
На Полночь вздымалося море лесов,
Лесов первобытных, под чей, полный тайны
И вечного мрака, угрюмый покров,
Еще не ступала нога человека, -
Дремучее царство стихийных духов,
Мир дивов и чудищ лесных и воздушных;
Где царствовал темный бог Ночи седой
И древняя Влажность, куда один разве
Могучий сын Солнца, их враг роковой,
Лесной царь-Огонь, сын Перуна, Сварожич,
Сухман богатырь, лишь он разве один,
Себе пролагать мог свободно дорогу.
Микула заметил с нагорных вершин,
Как он, богатырь, там бродил и работал,
Особенно темной ночною порой,
То грозно дымяся подобно вулкану,
То неба касаясь кудрявой главой,
То в образе сопок, столпов огневидных,
Блуждая по темным лесам и горам,
То бурной рекою иль огненным морем
Разлившись вдали, по ночным небесам,
И заревом ярким покрывши весь Север.
Все это Микула видал столько раз
И эти картины стояли так долго
В глазах у него, что народный рассказ
Досель поражает своею полнотою
И яркостью красок. Раз поднял Кощей
Рысиный свой взор на Кавказские горы;
Глядит он туда из широких степей,
И видит вьющийся дым, и горами
Идущего с главной семьею своей,
Отца земледелья, родного Микулу.
Он долго смотрел на дым этот густой,
Вьющийся по небу; потом обернувшись
К своим, говорит им: "Вы видите там?..
Вот он, настоящий хозяин вселенной:
Недолго послужит он данником нам,
Его сыны выгонят род наш отсюда;
Он знает, где смерть обитает моя...
Волки рыскучие, Змеи ползучие,
Птицы клевучие, Горы толкучие,
Моя полевая, степная семья!
Идите навстречу ему, обирайте
Девицами, хлебом их, всяким добром;
Воюйте с ним, грабьте его, истребляйте!"
Услышал и царь Водан, в царстве морском,
О шествьи Микулы к нему, и созвавши
Своих, говорит им: "О дети мои!
Смотрите, подходит к нам вещий Микула,
Всемирный кормилец, владыка земли.
Реки быстрые, Озера светлые,
Заливы широкие, Проливы глубокие,
Катите текучие волны быстрей,
Зовите Микулин род в край наш поморский;
Ведите долблены ладьи их скорей
В широкие наши, раздольные страны!
Микула несет вам век новый с собой,
А вашим потомкам большие богатства,
Храните и чтите род этот благой,
Братайтесь, роднитесь с его племенами:
Микулиной силой и сошкой златой
С небес управляют бессмертные боги".
Между тем Микула с своею семьей
И племенем-родом спустился в равнины.
Природа сияла в блестящих лучах
Палящего солнца весны первобытной;
Земля утопала в зеленых волнах
Высокой травы и цветов благовонных;
Тяжелые ступни откормленных стад
Едва пробивали копытом дорогу
По зелени сочной, сквозь девственный сад
Ползучих лиан или хвойных деревьев.
Обозы их плыли в пучине цветов
И вьющихся злаков, среди изобилья
И разнообразия всяких плодов;
Отважные взоры медяных пришельцев
С немым восхищеньем смотрели кругом,
Приветствуя весело край благодатный,
Подобный тому, что там в мире ином
Остался за ними, на дальнем Востоке.
Но чем они глубже входили в него,
Тем он становился безлюдней, пустынней.
Они не встречали еще никого;
Везде след недавний виднелся потопа;
Один мир волшебных, зиждительных сил,
Блестящего солнца, роскошной природы,
Сиял, зеленел и радушно светил
С веселых дубрав им и ясного неба;
Другой мир наносных холмистых пластов,
Оставленных морем, стоячего ила,
Пластов меловых иль сожженных лесов,
Еще выставлял им гигантские ребра.
Одни божества, в лучезарных венцах,
Смотрели на них с облаков светозарных,
Из тихих дубрав, иль плескались в реках,
Впивая из радуг прохладную влагу;
Другие, в дыму или в тине морской,
Еще копошились по диким вертепам,
По темным ущельям, под зыбкой землей,
Иль с ревом сражались в пространствах воздушных;
Чем ниже спускались они с высей гор,
Тем воздух вкруг них становился тяжеле.
С зыбучих болот, с бесконечных озер
Курились туманы; громовые тучи
Почти не сходили с нависших небес;
Ужасные бури, ветра, ураганы,
Ломали деревья, коверкали лес,
И вмиг превращали жилой край в пустыню.
Местами, остатки огромных костей,
Не то исполинских каких-то чудовищ,
Не то прежде живших тут богатырей,
Громадные толщи сожженных растений,
Торчали в оврагах, промытых водой,
И путь заграждали рекам быстроводным;
Местами тянулся еще целый слой
Подводных полипов, вздымалися груды
Погибших животных морских и камней,
Оставленных только отхлынувшим морем.
Пришельцы встречали чудесных зверей,
Жар-птиц, змей крылатых, ужасных драконов;
В глубоких ложбинах, в заливах глухих,
В болотных трущобах, еще гомозились
Стада допотопных чудовищ морских,
Чешуйчатых гадов, гигантских лягушек;
По мутным озерам, проросшим травой,
Плескалися с криком залетные стаи
Каких-то неведомых птиц, с головой
И шеей змеиной, с плотной перепонкой,
Иль с рыбьими перьями, злобно на них
Оскаливши зубы, как у крокодила.
Местами, средь низменных долов пустых,
Еще копошились в грязи известковой,
Застывшие стаи морских длинных змей,
Громадных улиток, диковинных раков,
Или расползались от блеска лучей
Палящего солнца по влажным ложбинам;
Из чащи прохладной густых камышей
На них выставляла клыки головища
Еще допотопного чуда-слона
Иль мамонта, взбросив свой маленький хобот;
На голом песчаном холму шла война
Не то страшных ящер, не то зверей хищных,
Покрытых густой по спине чешуей,
С змеиным хвостом, с головой носорога;
И дикие крики их, яростный вой,
Собой наполняли немую окрестность.
Знакомый Кавказ был дорогой большой
Племен первобытных, идущих с Востока;
С одной стороны бежит берег морской,
С другой протянулись безбрежные степи...
Микула идти мог, где прежде прошли
Его соплеменники в первое время.
Он слышал, что родичи где-то нашли
Себе большой край, за тремя за реками,
Реками-дунаями, - много земли,
Степной и лесной, - и туда шел по слухам.
Путем он дорогой, конечно, встречал
Прибывших в места этих прежних собратьев,
Где род их бродячий уже кочевал
Из давних времен, между Понтом и Бугом;
Но роду Микулы тот край проходной,
Путь этот открытый с Востока на Запад,
Не мог быть в то время приманкой большой,
Чтоб здесь же раскинуть ему поселенья.
Вошли они в степи. Одною порой
Вдруг слышит Микула глухой гул с Полночи.
Сомкнулась громада, стоит и глядит
На дальнюю Полночь; а там, не то туча,
Не то синий пар над рекою стоит,
Не то пыль густая закрыла полнеба...
Потом табуны показались коней,
За ними блеснули прибрежья речные,
Послышался топот, гам, крики людей,
Мычание стад, скрип телег и кибиток;
И вот впереди всех, как сокол, летит
Младой богатырь, Колыван неизвестный,
С коня, будто туча, густой пар валит,
На броне играет всходящее солнце...
Разумный Микула тотчас же велит
Копать ров громаде, сдвигать колымаги;
Кто гонит стада, кто сбирает детей,
Кто тащит оружье, вздевает доспехи,
Микула в главе всех; равнина степей
Тотчас принимает вид бранного стана.
Но только их стан подвижной приведен
В надежный порядок, все с радостью видят,
Что это бежит к ним родимый их Дон.
Микула выходит к нему с хлебом-солью;
Дон также с радушьем встречает его.
Потом говорит, что бежит из степей он,
За синее море, в главе своего
Великого рода, туда, где Стрела-князь
Воюет с царями восточных племен,
Издревле богатых; но там, на Полночи,
Откуда идет он, воинственный Дон,
Лежит край обильный, обширные степи
И пастбища, реки, озера, леса;
Есть всякая рыба и всякие звери;
Такие же точно, как здесь небеса,
И всяких плодов, птиц, зверей изобилье.
Микула дарит этих пришлых людей,
Чем мог он в то время, от сельских избытков;
А Дон отдарил косяками коней,
И тут же простившись, направился к морю.
Идут они дальше, и слышат опять:
Несется с Полночи еще шум сильнейший;
Дрожит земля, будто подходит к ним рать
Иль страшная сила, валит пар кониный;
Потом табуны показались коней,
За ними блеснули прибрежья речные,
Послышался топот, гам, крики людей,
Мычание стад, скрип телег и кибиток;
И вот впереди всех, как туча, катит
Еще богатырь - Колыван неизвестный;
Дождем сыплют искры от конских копыт,
Тяжелые камни гремят под ногами.
Опять укрепиться Микула спешит,
Велит копать ров и сдвигать колымаги;
Но лишь богатырь показался степной,
Все с радостью видят, что Днепр то Словутич,
Старинный их также соотчич родной.
Микула выходит к нему с хлебом-солью;
Родной Днепр радушно встречает его,
Потом говорит, что идет он с Полночи,
За синее море, в главе своего
Великого рода, туда, где Стрела-князь
Воюет с царями; но эта страна,
Откуда идет он, весьма плодоносна,
И всяким природным богатством полна,
Лишь край этот новый никем не возделан;
А много всего в нем - озера, леса,
Есть всякая рыба и всякие звери,
Такие же точно, как здесь, небеса,
И всяких плодов, птиц и всего изобилья.
Микула дарит также этих людей,
Чем мог он в то время, от сельских избытков;
А Днепр дарит шкуры пушистых зверей;
Затем распрощались они и расстались.
Микула вступает в лесистый Гилей,
Болотистый край, где царила Ехидна,
Мать древняя скифов, еще дикарей,
Как звали их, греки. Но этой порою
Тут жил о немало арийских племен,
Носивших названия Ласточек, Цаплей,
Кабанов, Котов, с самых древних времен
Считаясь в родстве киммериянам-сербам.
Пред вещим Микулой, как синий туман,
Открылося море лесов, первобытных,
Еще мир чудесный неведомых стран,
Племен и народов, быть может, враждебных;
Еще мир таинственный новых чудес,
Чудовищ и дивов, быть может, страшнейших.
Глухою стеною стоит темный лес;
А что за тем лесом, одни знают боги...
"Леса со лесами совиваются,
Ветви по земли расстилаются,
Ни пройти (Микуле), ни проехати!"
Подобно Перуну-Егорию,
Тогда он, (Микула), глаголует:
"Вы лесы, лесы дремучие!
Встаньте и расшатнитеся,
Расшатнитеся, раскачнитеся.
По его, (Микулину), молению,
По его святому терпению,
Отделялись леса от сырой земли"...
А где леса темны моленья не слушают,
Там есть у него, у Микулы, заклятие.
"Встанет он, пойдет в чисто поле,
В широкое раздолье, к синему морю-Океану,
У того синего моря-Океана лежит огненный змей;
Сряжается-снаряжается он
Зажигать горы и долы, и быстрые реки.
Выходит Микула, благословясь,
Выйдет он в чистое поле,
Станет на Восток лицом.
На Запад хребтом".
Он трет два полена - валит дым густой;
Выходит из дыма, с кудрявой главой,
Сухман-богатырь, сын небесного Солнца;
Микула стоит с чашей масла над ним,
И над огнем поливает живым,
А сам заклинает с отеческой лаской:
"Довольно тебе, Царь огненный-змей,
Грозным дивом бродить;
Довольно тебе, На взморий жить,
Горы, долы палить. Молюся тебе,
Сухман-богатырь,
Зажги темны леса,
Очисти по ним
Дороженьку нам,
Раствори небеса".
И внемлет он речи Микулы родной,
Сухман-богатырь, див с кудрявой главой,
И внемлет он вещим его заклинаньям.
Выходит Сухман из костра на траву,
Идет, поднимая все выше главу,
Неслышный, чуть видный, в дремучему лесу;
Но только вступает под сень он древес,
Он быстро растет и берет их в охапку;
Шипит и трещит перепуганный лес,
Коробятся в страхе дрожащие ветви,
Поблекнули листья, и с свистом глухим,
Со всех сторон брызжет багровое пламя.
И молит лес темный Сухмана, сквозь дым:
"Не тронь, богатырь, нас; не мучь ты напрасно,
Все будет, как хочешь"... Но он лишь идет
И мечет по лесу могучие руки;
Захватит пол-леса, тотчас же зажжет,
И вновь идет дальше; а красное пламя,
Как бурные волны, растет все растет.
И огненным морем бежит за ним следом.
Теперь, лес дремучий, теперь лишь держись!
Вот внуки Стрибоговы с шумом подвозят
Ему колесницу, в нее запряглись,
И с визгом, и с гиком помчались по чаще;
Еще стал свирепей ужасный Сухман;
Полнеба покрыл он удушливым дымом,
А в след за ним льется огня океан...
Бегут как шальные и мечутся звери
И дивы, с неистовым криком летят
И вьются над лесом чудовища-птицы,
Ползут по горящей золе и шипят
Ужасные гады... А он все несется,
Едва уже видный среди облаков,
В багровом тумане.
И вот, пред Микулой
Широко лежит, будто темный покров,
Стрибог - славянский бог ветров.
Открытое поле. Кой-где одиноко
Чернеют стволы обгоревших дерев,
Как мрачные остовы мертвых титанов,
Когда-то царивших по этим местам;
Лишь красное пламя чуть видною змейкой
Порой пробежит по обугленным пням,
И снова, раздутое огненным вихрем,
Подымется к небу столбом золотым,
Над серою грудой угасшего пепла;
Иль дерево рухнет со скрипом глухим,
И брызнут фонтаном вокруг него искры.
Микула и род его, племя, вошли
В сплошные равнины страны приднепровской;
Пред ними лежал край обильной земли,
Как бы ожидавший их только прибытия,
Чтоб сделаться садом Полуночных стран
И дать отдаленным Микулы потомкам
Прозванье от греков, Георгов-Полян,
рои самои древнейшей страны замледельцев,
Где позже гораздо, иль той же порой,
Столь мало известной, их вещие братья
Кий, Щек и Хорив, с молодою сестрой,
Живущей поныне, прекрасной Лыбедыо,
Построили Киев. Здесь встретила их
Днипра-Королевишна, вещая вила,
Царица-валькирья мест этих глухих,
Что греки считали страной амазонок,
Воинственных дев, наводивших собой
Таинственный страх на былую Элладу.
Они занимались одною войной,
Чуждались мужчин, тихой жизни семейной;
Звериная кожа на плечах зимой,
Покров легкий летом, служил им одеждой;
Их сборный кружок был родной им семьей,
А воля царицы их - высшим законом.
С копьем, обожженным из дуба, в руках,
С стрелами с насаженной костью, в колчанах
В той легкой одежде на голых плечах,
Они проносились воинственной ратью
По темным лесам, по ложбинам степным
В соседние с ними и дальние страны,
Грозя непрестанно народам чужим
Чудесною их, беспощадною силой.
И горе тому, посягнуть кто б посмел
На девственный край их иль стыд их девичий;
Они закидали б его тучей стрел,
Или растерзали б, как хищные звери.
Их знали давно в приднепровской стране,
И дальше по берегу Черного моря;
И ежели верить седой старине,
Они, обогнувши побрежье Кавказа,
Во время известной Троянской войны,
Ходили на помощь к далеким троянцам;
И долго их именем были полны
Далекие страны Востока и Юга;
Пока дочь Микулина их собрала
В круг более тесный, круг мирный, семейный;
Хоть также смирить в них еще не могла
Характер воинский.
По нашим преданьям,
Младая Днепра, до конца своих дней,
У нас почитается вилой-валькирьей,
И меткой из лука стрельбою своей
Она даже спорить с воинственным Доном,
За что и была поплатиться должна
Потом своей жизнью.
Здесь, возле Гилея,
Мог жить на Днепре, еще в те времена,
И страшный тот Змей, вероятно, потомок
Восточных Сохаков, а может, сродни
И лютым тем Змеям, что выгнали Невров;
Тот Змей, собиравший из каждой семьи
По девушке, в виде положенной дани.
Впоследствьи, сказанья об этом страны,
Не раз, как мы знаем, могли измениться:
Но нить их уходит во мглу старины
И вяжется прямо с той первой эпохой.
Еще того прежде Микула наш знал,
Когда был Перуном, стихийного Змея,
Что он запряг в сошку; но здесь предстоял
Ему новый подвиг, и может, труднейший.
Блестящее солнце столпом золотым
По другому преданью: по юноше.
Всплывало с Востока из моря тумана,
Как будто встречая сияньем своим
Родимых своих, первородных потомков.
По мере их шествья, все шире, полней,
Вкруг них раздвигалась вдали панорама
Цветущих равнин, сих грядущих полей,
Веселых побрежий, озер и заливов;
Страна вся кишела обильем плодов,
А дальше синел бор глухой и пустынный,
Пока еще царство безвестных врагов.
Речной свежий воздух сулил им здоровье;
Кусты винограда, сплетаясь, вились
У них под рукою; станицы пернатых
Порхали по воздуху или неслись
Густой вереницей с далекой Полночи.
Весь берег Днепровский широко пестрел
Толпами идущих вдали поселенцев;
А следом за ними, их путь зеленел
Или золотился желтившею нивой.
С душевной отрадой Микула глядит
На край благодатный; у Прии сердечной
Глаза разгорелись и сердце стучит,
От будущих благ, что сулит обладанье
Ей этой страною, где все веселит
И радует взоры. Она приклонилась
К отцу на плечо, и ему говорит:
«Свет-батюшка мой ты родной! Посмотри-ка
На эти равнины шелковых лугов,
На эти дубравы и синие воды;
Нет только здесь наших червленных судов,
Нет сел наших, градов, чтобы оживился
Край этот привольный. Где мы ни прошли,
Нигде не встречали такого обилья,
Такой плодородной богатой земли.
Густые дубравы ее заслонили
От дивов Полночи, поля и луга
У нас под руками. А эти рощенья,
Куда не ступала поныне нога
Еще человека, - они полны птицы
И зверя пушного. С Востока сюда
Путь к грекам; в местах сих живут наши братья,
Не здесь ли земли золотая среда?
Отсюда пойдем мы лесными реками
На Запад и Север; по их берегам
Сыны наши срубят торговые грады,
Внесут в новый край сей служенье
богам, И древний закон и обычай отцовский.
Вот край, предназначенный свыше судьбой
И матерью нашей Землей нам на долю;
Здесь сядет в раздолье весь род наш святой,
И будет богаче, сильней всех на свете».
«Светвещая дочь ты моя! - говорит
На это Микула родной Селяниныч. -
Тобой светлый род наш, как солнце, блестит;
Тобой начался он, тобой завершится,
Ты благословенна на каждом селе;
Где ты указала, там мы и вселимся.
Я дал тебе жизнь на родимой земле,
Но ты расцвела и потом возмужала
Учением вещих, святых мудрецов,
Божественной пищей небесной науки;
Чрез это ты сделалась дщерью богов,
Уставщицей теплых молитв и обрядов,
Ты нашей, грядущей судьбины заря.
Когда не имел мир главы, то колеблем
Был страхом, и Вышний дал людям царя.
Я ваша глава, как старейший меж вами;
Но ты свет народный, ты разум его,
Пророчица, слово богов вековечных;
Ты мать судеб наших, царица всего,
Что есть и что будет.
Бессмертные дали
Тебе читать в мраке грядущем времен;
Не даром пришли мы в сей край благодатный,
На то воля Божья. Мне также был сон,
Что будто бы здесь из тебя чудно вырос
Развесистый дуб, и широко покрыл
Своими ветвями край этот обширный;
И много он разных племен осенил
Своею густою, широкою листвой;
И я сам, проснувшись, в уме порешил,
Чтоб здесь нам раскинуть свои поселенья».
Меж тем в высотах, на зажженных кострах,
Дымилися жертвы богам вековечным;
Кровь жертв собиралась в священных котлах
Для высшей вещбы. По ее испареньям,
По цвету, осадку, судилось о том,
Какой ожидает успех предприятье;
Оно утвердится иль нет божеством,
В чем вещие девы гаданья давали
Свои прорицанья. Гадали они
Священными также стрелами, - подобьем
Лучей жгучих солнца. Тогда как одни
Из жриц и гадальщиц толпились вкруг
Грозной, Готовившей жертвы, что тут же она,
Связав, отдавала жрецам на закланье,
Прекрасная Прия, величья полна,
Взглянула в котел с осаждавшейся кровью,
Подперла бедро себе левой рукой
И, глаз не спуская с дымившейся крови,
Сказала: «Кровь жертвы угодна богам;
Они принимают от мира хлеб с солью.
Бессмертные шлют благоденствие нам
И полное счастье в местах этих новых.
Вот, батюшка, свет наш, родимый Белее,
Как вол бежит к пойлу святой нашей жертвы;
Еще облака разбрелись вдоль небес,
Как будто коровушки врознь среди поля;
Но он, пастушек наш, скликает уж их;
Бегут и они, как телята за маткой...
Узрел нас Сварожич с небес золотых,
И мечет на наших врагов он далеко Палящие стрелы».
Потом собрала
Она заостренные стрелы гаданья,
Рассыпала их по земле, обошла
Вокруг них три раза, и снова сказала:
«Раздвинется род наш по здешней стране,
Как эти вот стрелы; путей ему много...
Размножится род наш, как рыба на дне
Реки многоводной. Кто выше нас в мире?
Отец наш царит на земле и в водах,
В нем восемь частиц сил божественных мира;
Нет равных ему в поднебесных странах;
Он силою воздух, огонь, в нем блеск солнца
И месяца, он божество светлых вод,
Верховный царь правды, источник богатства,
Властитель земли... Кто его назовет
Простым человеком? Для всех он бог вышний
В лице человека... Пусть каждый лишь род
Наследием правит своим без раздела,
Как правда велит, как закон наш постиг.
Зане по законам святым у нас правда.
Взгляни на нас, Ладо!». И в этот же миг
Златой лук Перуна, дугой семицветной,
Раскинулся в небе; неистовый крик
Приветствовал громко незримого бога.
Как бы отвечая, вдали раздались,
Подобные ржанью коня боевого,
Раскаты громовые, и понеслись
Еще громогласней народные клики...
Затем начался шумный жертвенный пир,
Где див-Объедало и див-Опивало
Боролись в еде и в питье, пока мир
Народный терял луч последний сознанья,
И тут же в хмелю засыпал крепким сном,
Но долго гремели вдали еще крики,
И в такт выступая, в восторге святом,
Плясал хоровод жен и девиц славянских.
Одни состязалась меж тем в похвальбе;
Другие, моложе, в ристаньи; иные
В метаньи камней или в ловкой борьбе,
В кулачном бою, их любимой забаве...
Таков мир народный! Малейший привет
Иль ласковый знак божества его тешит;
В небесных явленьях блестит ему свет,
В счастливой примете он видит удачу.
Мир этот не знал, что он сам бог земли,
А боги те были его же созданье;
Они удалятся в свой час, как пришли,
А он, неизменный хозяин вселенной.
Иные искали удобных уж мест
Своим поселеньям; другие шли дальше,
Побрежьями рек, по течению звезд,
Вглубь, полного всяким обилием, края.
Как шумный прилив и отлив темных волн,
Далеко чернили толпы за толпами;
Местами дымился пылающий горн,
Местами сряжалась родимая сошка.
Все им обещало привольные дни,
Природа - обилье, земля - плодородье...
Вот эти места, что искали они,
Куда привела их молва через горы
И быстрые реки. В низовьях Днепра
Тогда обитали сперва Волкодлаки;
Но уже прошла золотая пора
Господства их в этой стране благодатной.
Теснимые с Севера племенем Змей,
Они удалились отсюда на Запад;
А край приднепровский, где жили поздней,
Под сению Киева, наши поляне,
Стал данником новых пришельцев.
Они, Как сказано выше, в дань брали с соседей,
По девушке в каждом семействе, одни
Господствуя в этих пространствах.
Настал, Как видно, черед дань платить и Микуле,
Иль край приднепровский к Микуле прислал
Просить его помощи, против Змей лютых
И тяжкой их дани: затем что один
Микула свершить мог тяжелый сей подвиг,
Приписанный после, в рассказах родных,
Кузьме Кожемяке (так поздней порой,
Отец земледелья зовется не тщетно
У нас то Микулой, то вещим Кузьмой);
Но только услышал о дани постыдной,
Вскипел страшным гневом Микула благой.
Пред ним просушались воловий кожи;
Микула с досады рванул их рукой,
И в раз разорвал их сырьем целый ворох.
Потом, в один миг, поднялся, и идет
На берег Днепровский; за ним потянулся
И род его, племя, пустив наперед
Своих соглядатаев выведать местность.
Меле тем и в степи, уже несколько дней,
Замечено было большое движенье, -
Бежали ль стада по ней диких зверей,
Или клонил ветер траву шелковую,
Но только движенье росло все сильней;
И вот расступилась трава шелковая,
Вдали появилося полчище Змей,
Иль лучше - каких-то хохлатых чудовищ,
С цветными хохлами на пестрых башках,
В узорчатой, будто расписанной коже,
С серьгами во рту и с серьгами в ушах,
И с жалами, видом подобными копьям.
Одни извиваясь, ползли по траве,
Другие стояли, подпершись хвостами;
Ясней всех виднелся у них во главе,
Змей самый огромный и самый хохлатый,
Весь пестрый, с блестящею в ухе серьгой
И с ярким пером на хохле, их начальник.
Микула выходит с отборной толпой
Вождей и старейшин своих, к ним навстречу;
Заметивши это, и главный тот Змей
Тотчас отделился от рати змеиной,
С отборной змеиною свитой своей,
И первый так начал к Микуле он слово:
«О вещий и сильный земли человек
Иль бог, нам безвестный - кто бы ты, пришлец, ни был!
Почто ты пришел из-за гор, из-за рек,
Разрушить в местах сих владычество наше?
Почто выжигаешь ты наши леса?
Почто истребляешь ты наши жилища?
Как будто здесь только блестят небеса,
Иль нет тебе места опричь земли нашей.
От века живем мы в местах сих глухих,
По темным пещерам, дуплистым деревьям,
Пьем кровь и едим супостатов своих,
Берем себе дань, по девице с семейства;
Но как человек ты явился, то знай,
Страна эта наша, и в ней мы владыки.
Когда ты посмел появиться с наш край;
То нам покорись и плати ежегодно
Такую же дань - по девице с семьи,
Как платят другие. Вот что повелел мне
Сказать тебе грозный царь здешней земли,
Глава и владыка змеиного рода».
Микула оперся на посох рукой,
И, дав кончить Змею, ему отвечает:
«О хитрый Змей!... Князь ты или кто иной,
Посол иль другой кто, про то я не знаю;
Не хитрая будет к тебе речь моя,
Но ты не взыщи, только дай досказать мне.
Про ваш род змеиный слыхал уже я,
По вашим законам, нам жить непригодно.
Мы здесь пришлецы, но с собой принесли
Свой быт и законы. Не бог я всесильный,
Ты правду сказал; я сын младший земли,
Но худа тебе и твоим не желаю:
Затем что земля - мать родная моя,
И все ее дети мне также родные;
Куда ни вступаю с моим родом я,
Там скоро все сами роднятся со мною.
Вы полны враждою ко мне и к моим,
Затем, что питаетесь пищей нечистой,
Живете по дуплам, пещерам глухим,
Не знаете жизни прямой и раздольной;
Одна лишь война да раздоры у вас;
Но мы едим хлеб, а пьем мед мы и брагу,
День целый трудимся... Взгляните на нас, -
Мы сильные люди; а вы еще дивы.
Идите ж, скажите царю своему,
Что выходов, даней платить я не буду -
И кровных я дщерей не выдам ему; -
А пусть он со мною помирится силой.
Который из нас одолеет в борьбе,
Тот, значит; и будет владыкою в крае.
Вот сказ мой последний, Змей хитрый, тебе,
Снеси же царю это, вашему Змею».
Но царственный Змей вступать в бой не хотел;
Он знал про ужасную силу Микулы,
Отца земледелья, и явно не смел
С ним мериться силой. Тогда Селяниныч,
Приблизясь к пещере, ему закричал,
Что он разбросает его логовище;
Противиться Змею уж было нельзя;
И вот, собрался он со всей своей силой, -
И вышел.
Дрогнула сырая земля,
Узрев пред собою свое порожденье,
Такого титана; лишь разве во сне
Видал род Микулин подобных чудовищ...
Свои и враги отошли к стороне,
Оставивши только в средине пространство
Соперникам грозным; и все в тишине,
Не двигаясь, ждали, чем кончится битва.
Но наш-то Микула, догадлив он был,
Он весь обмотался сырой коноплею,
Что он перед этим еще насмолил.
И вот, началася упорная битва;
Змей лютый Микулу и жжет, и палит,
И кажется, вот разорвет в миг на части;
А это с него конопля лишь летит;
Но он сам, Микула, стоит невредимый,
Да знай себе лютого Змея долбит
Тяжелою палицей по головище.
Боролися долго они так вдвоем,
Как равные оба гигантскою силой;
Не раз отдыхали, и снова потом
Кидалися в схватку.
Змей стал напоследок
Слабеть под тяжелой Микулы рукой,
И тихо взмолился: «Не бей меня насмерть,
Микула! Нет в свете сильнее нас с тобой;
Разделим всю землю и весь свет подлунный
Мы поровну; будешь ты жить сам большой
В одной половине, а я с моим родом
В другой»... «Хорошо! - Рек Микула благой: -
Разделим, пожалуй, мы землю меж нами;
И надо собща нам межу проложить...»
Царь Змей согласился.
И вот положили
Микула и Змей меж них землю делить,
Назначив при этом такие условья:
Что он, Селяниныч, с потомством своим
Займет под себя, иль запашет, засеет,
По долам широким, равнинам пустым,
И словом, к чему он, Микула, приложит
Хоть часть золотого труда своего,
То будет отныне во век нерушимо
Его достояньем и рода его;
А все остальное, чего не займет он
Или не распашет сохою своей,
Или не засеет земными плодами,
Всей этой пустыней владеть будет Змей.
Условие это они утвердили
Взаимною клятвой, смешавши их кровь
В одной общей чаше с вином или брагой,
И дали обет блюсти мир и любовь
И сей договор меж собой до скончанья,
Во всем нерушимо, всегда и везде,
Покуда на небе светить будет солнце,
Хмель плавать, а камень тонуть на воде.
Покончивши дело с главою змеиным,
Разумный Микула велел им подать
Печеного хлеба с братинами меда;
Поел сам и отпил, и стал угощать
Смиренного змея и всю его свиту.
Сперва Змей отвергнул земли благодать:
Ему не взлюбилось ни то, ни другое;
Но после привыкнул. Змеиная рать,
Накинулась жадно на сладкую пищу,
Пошел по змеиным башкам хмель гулять;
Дни целые длилось у них пированье,
А ночью иные и сами ползли
В стан крепкий Микулы, - и только, собравшись
Совсем уж в дорогу, случайно нашли
Едва их живых под корчагами с медом.
Изладил Микулушка сошку свою,
Ту сошку златую, что в дни еще оны,
Когда вышел встретить он мира зарю.
Ему подарило родимое Солнце;
Впряг Змея, и прямо бороздку повел
С угодий Днепровских на синее Море;
Как раз поднялся и весь род, и пошел
За ним, за главою славянского мира.
Сперва пастухи шли в главе стад мирских,
Играя на длинных рожках и на дудках,
Тех тибиях древних, что в песнях своих
Прославил впоследствьи Тибул с Феокритом,
А позже Гораций. Чуть видны в траве,
Они шли с шестами, обвитыми хмелем,
Как сонм соглядатаев хитрых, в главе
Родимых племен, пролагая дорогу.
За ними Микула вел сошкой златой,
Запряженной Змеем, широко бороздку;
А вещая Вана чудесной рукой
В ней сеяла семя общественной жизни.
Идет он, Микула, а следом за ним
Уже зеленеет широкое поле,
Желтеют колосья, из труб вьется дым,
Шумит и гудит быт живой деревенский,
Мычат, под ярмом их, волы по полям,
Чернеет земля, поднятая с травою,
Валятся деревья по темным лесам,
Сквозь листву мелькают высокие прясла;
Здесь слышится молот, там звук топора,
Местами повеет душистой смолою;
Там лык и мочала моченых гора,
Там глухо стучит долговязая ступа;
Здесь бабы и девки колотят вальком,
Тут дикий конь рвется под парнем удалым,
А там, на них глядя, мальчишка верхом,
Держась за рога, усмиряет козленка;
Толпа ребятишек, лепясь за хвостом,
Неистово воет и машет руками.
Затем, среди сонма избранных мужей,
Маститых годами и опытом, старцев,
Весеннего светлого утра ясней,
Как вещая Ганга, в лучах светозарных,
Шла вещая Прия, держа меч в руках,
Карающий кривду, и деку правдодатну,
Священную деку, где в немногих словах
Был вырезан первый закон их гражданский.
За нею, в повязках и лентах цветных,
В широких одеждах, в расшитых покровах,
С щитами в руках и с венками на них,
Плыл поступью плавной, чуть-чуть подбоченясь
И в такт выступая, младой хоровод
Подруг щитоносных ее, громкой песнью
Моля дары неба на славный их род,
Святое обилье и дождь благодатный
На тучное стадо и нивы полей.
Тогда как за ними, толпа безбородых
И уж бородатых парней и мужей,
Со смехом тащила, связавши веревкой,
Мохнатых двух леших, на суд свой мирской;
Другие ж с свирелью, а кто с балалайкой,
Иль ложками мерно звеня над главой,
Под звуки сих вещих орудий, что стали
Потом образцами для лиры златой.
Позднейших сиринг и кротолы звенящей,
Что древний грек принял, позднейшей порой,
В свой хор, исполняя фригийскую пляску,
Неслись, раскрасневшись от браги хмельной
И сладкого меда, плясали и пели,
То стан развивая в такт песни родной,
То вихрем скользя и кружась меж рядами.
Потом, в колымагах, на тучных волах,
В скрипучих телегах, в холщевых повозках,
В лубочных коробьях, в зашитых мешках,
Тянулся обозами скарб их домашний.
Из вьюков виднелись: хлеб разный в зерне,
Прибор ручных мельниц, длиннейшие ступы,
Ковриги печеной муки на огне,
Перины, одежды, большие корчаги,
Домашняя утварь, оружье, весы,
Железные полосы, медные бляхи,
Тут с лаем бежали мохнатые псы;
Из люлек смотрели чумазые дети;
Шли матери с грубой куделью в руках,
Иные с младенцем у бронзовой груди,
Но взросшие уже в домашних трудах,
В заботах хозяйских. И вот, напоследок,
Как бы дополняя картину собой,
Пестрел в отдаленьи род хищный, змеиный.
Далеко виднелся их табор цветной,
При блеске костров иль при солнечном свете;
Порой из травы появлялись густой
То яркий хохол, то два огненных глаза,
Следившие зорко, с тревогой немой,
За каждым разумным движеньем Микулы;
Меж тем, как с возов у Микулы, то там,
То здесь, исчезала незримо поклажа.
Поймавши, и сам не спускал он ворам,
И часто был спор у него с царем-Змеем.
Гораздо древнее так шествовал он,
Под именем Вакха или Диониса,
Среди первобытных восточных племен;
Везомый там парою тигров, венчанный
Венцом виноградным, и с тирсом в руках.
Сопутствуем вещей толпою Куретов,
Веселым Силеном, читавшим в звездах,
И мирно учившим, что высшая мудрость
В вине благодатном, усладе богов,
Младым Аристеем, что вынес впервые
На свет мед душистый из темных лесов,
Главой пастухов, молодым богом Паном,
И хором вакханок, нимф, фавнов, детей,
Плясавших пред ними священную пляску.
Так, в самом начале он шествовал дней,
Внося первый свет и начало гражданства;
Так шел и теперь он, и вместе с ним шли
То средь облаков, то в прозрачном тумане,
Древнейшие боги родимой земли,
И светлые души его древних предков.
И ночью, и днем, он их зрел пред собой,
По разным местам, на земле и на небе.
День целый сиял у него над главой
Отец его Свал, благодатное Солнце;
В его светлом диске, в лучах золотых,
Он видел сияющий лик Святовита;
В дожде благодатном, из туч громовых,
Спускался Перун, древний бог плодородья;
А чуть погружался день в сумрак ночной
И страстная Лада-заря опускала
Багровый свой полог с каймой золотой
Над дремлющей в чутком покое землею,
Вот Месяц двурогий, сей пастырь небес,
И весь мир воздушный, мир полный чудес,
Как будто живыми кипел существами.
Там видел Микула таких же зверей,
Таких же диковинных птиц и чудовищ,
Как некогда в дальней отчизне своей,
Чигарь-звезду, Зори Девичьи, Кигачи,
Утиные гнезда; еще там ясней
Он видел свой собственный образ,
Возницы, Бегущий на Полночь, и каждую ночь
Являвшийся снова на северном небе;
И все это видел Микула точь-в-точь,
Как это видал он в далекой отчизне.
И тот же он видел здесь круг колеса,
Что вертится в небе, на оси вселенной,
Незримо прорезав собой небеса,
В двенадцати разных местах Зодиака;
Отколь развиваются ночи и дни,
И дни, и недели, и времена года...
И здесь развивалися также они,
То белой, блестящей, то черною прядью.
А чуть приспевали дни сельских работ
Или проходили они к окончанью,
Или начинался весной новый год,
Тотчас же и праздник - опашек, засевок,
Сеяниц, овсяниц, русалии дни;
Потом колосяниц, заревниц, зажинок;
Под осень - спожинки, как звали они
Конец полевой их тяжелой работы.
Опричь того - встреча веселой весны,
Рождение солнца и солнцестоянье, -
Все праздники древней родной старины,
Любимые праздники сельского мира,
Всегда молодого. Своей чередой,
Священные тризны в честь предков усопших,
Дедины, осенины; зимней порой,
Особый ряд празднеств, в честь дивов стихийных;
Весной, пированья средь рощей святых,
У светлых колодцев или рек священных,
Священных камней, в тех местах дорогих,
Где жили издревле бессмертные боги,
Иль где поджидали пришельцев родных,
Родимые боги страны этой новой,
А где сельский праздник, там торг и мена;
Село превращалось в торговое место;
Заботливый труд и его тишина
Сменялися шумным, веселым движеньем.
Из степи широкой, с далеких озер,
Из темных лесов, из-за рек многоводных,
С морского побрежья, с неведомых гор,
Шли звери рыскучие, Птицы клевучие,
Змеи шипучие, Орды толкучие,
Телеги скрипучие, Богатыри могучие...
Одни предлагали им шкуры зверей,
Другие на хлеб их меняли оружье,
Иные степных приводили коней,
Другие несли медь, песок золотистый...
Микула, как истый хозяин земли,
Менял им холстину, хлеб, утварь, одежду.
В лесах и равнинах, везде речь вели
Про чудных людей сих и жен их прекрасных;
И может, за эту красу, не один
Гусь лапчатый отдал тогда свои крылья,
А зверь иной грозный, лесов властелин,
Расстался и с пестрою царскою шкурой...
Меж тем молва громко росла с каждым днем
О них, как о высших, божественных людях;
И долго была вся окрестность потом
Полна обаяньем чудесной их силы.
Так вещий Микула со Змеем дошли
До синего моря. Микула наш занял
Огромную область цветущей земли,
Что род его племя вспахал и засеял;
А дикие полчища царственных Змей
Заметно редели у них пред глазами,
- Никак не привыкнув ни к нравам людей,
Ни к плотной их пище и крепким напиткам.
Пришли они к морю и стали делить самое море.
Царь-Змей отказался;
Но вещий Микула, чтоб с ним порешить,
Напомнил о бывшем у них уговоре.
«Пожалуй, ты станешь еще говорить,
Что мы завладели твоими водами!» -
Он Змею сказал, и тотчас же пустил
Его вперед в море; а сам пошел сзади
Толкнул его в воду; и тут же убил;
Тогда род змеиный ушел в глубь степную,
И весь истреблен был. Здесь Днестр молодой
Издревле был сторожем силы славянской;
В стране этой горной, а к Югу - степной,
История рано встречается с ними.
Здесь первый этап их; отсюда потом
Они заселили весь край придунайский;
Здесь шел главный торг дорогим янтарем,
Через эти места проходил он с Поморья;
Здесь был первый путь из Полуночных стран,
На дальний Полудень и в Римское царство.
Микула устроил здесь мирный свой стан;
Но Днестр известил, что отсюда на Запад
Земля поднялася горбами; живет
Там Лаума ведьма, живут Волкодлаки,
Живет Святогор-див; но местность слывет,
Хотя и гористой, но всем изобильной.
Микула, верней, - желал мимо пройти
Угрюмого дива, с кем он не встречался
С седого Кавказа, хоть мог он найти
И здесь, поселившихся также, собратьев;
Но Божьей никто не минует судьбы,
Ни смертный, ни зверь, ни пернатая птица.
Лишь только вошел он в земные горбы,
Как рано поутру однажды он слышит -
Великий шум с под той северной сторонушки;
Мать сыра-земля колыбается,
Темны лесушки шатаются,
Реки из крутых берегов выливаются;
Глядит: едет богатырь выше леса стоячего,
Головой упирает под облаку ходячую,
На плечах везет хрустальный ларец,
Словно неба клочок из-за черных туч.
Едет он по чисту полю, -
Не с кем Святогору силой помериться,
А сила-то по жилочкам
Так и переливается,
Трудно от силушки, как от тяжкого бремени.
Вот и говорит Святогор:
«Как бы я тяги нашел,
Так я бы всю землю поднял!
Меж тем, просветлело, и выехал он,
Титан-богатырь первобытных времен,
Как видел его на Кавказе Микула.
С Кавказа Микула его не видал;
С тех пор Святогор все его догонял,
Невидимый, значит, Микулину роду.
«Постой-ка, кричит, дай взглянуть на себя!
Давно догоняю я, странник, тебя;
А все не могу перегнать твоей прыти.
Поеду ль я рысью, ты все впереди;
Поеду ли ступой, а все назади...
Что это несешь ты за чудную сумку?
Давно я смотрю на тебя издали;
Тебе, знать, подвластны все силы земли;
Должно быть, в тебе есть немалая сила?
А я так не встречу сил, равных со мной:
Смотри, уродился урод я какой,
Насилу меня мать сыра-земля носит.
А сила по жилочкам так и идет;
Так живчиком сила по жилкам и бьет;
Мне с ней инда-грузно, как с бременем тяжким.
Пожди-ка немного, прохожий, постой!
Дай мне поравняться, прохожий, с тобой.
Скажи мни, поведай, что ты несешь в сумке?»
Микула наш стал на пути, и стоит.
«А вот подыми-ка ее, - говорит, -
Тогда и узнаешь, что я несу в сумке».
А сам с этим словом, догадлив он был,
Сам снял с себя сумку свою, положил
На мать сыру-землю, и смотрит: что будет?
Наезжал тут богатырь в степи
На маленьку сумочку переметную.
Берет погонялку, пощупает сумочку, она не скрянется;
Двинет перстом ее - не сворохнется;
Хватит с коня руками - не подымается.
«Много годов я по свиту езживал,
А эдакого чуда не наезживал,
Такого дива не видывал:
Маленькая сумочка переметная
Не скрянется, не сворохнется, не подымется».
Слезает Святогор с добра коня,
Ухватил он сумочку своими руками,
Поднял сумочку повыше колен,
И по колена Святогор в землю угряз,
А по белу лицу не слезы, а кровь течет.
Груз тяги земной Святогора сломил,
Отец земледелья его победил;
Так он, на том месте, скалой и остался.
Где Святогор угряз, там и встать не мог,
Тут ему было и кончание.
Без боя Микула его одолел;
Без спора, землею его овладел...
Но есть и другое об этом преданье:
Жаль стало Микулушке богатыря:
«Погибнет могучая силушка зря!»
Взял он Святогора за мощные плечи...
«Ну, дивный же точно ты есть человек!
Живу на земле не единый я век,
Не видел такого, - сказал див, поднявшись. -
Открой, кто такой ты? Как мне тебя звать,
По отчеству-роду тебя величать?
Поведай, что в этой положено сумке?»
«Изволь! - Селяниныч ему говорит. -
Скажу тебе, кто я. Весь мир давно чтит,
Под именем князя меня, князя-Кола.
И я богатырь был; такой же, как ты;
Доступны мне были небес высоты;
И я разъезжал там, по небу, Возничим;
Пахал тучи черные сошкой златой;
Даждьбог лучезарный отец мне родной;
Но после спустился я с неба на землю.
Сырая Земля мать родная моя:
Затем-то она так и любит меня;
По ней я и стал Селяниныч Микула.
Как ты, богатырь, див древнейших племен,
Так я - земледелья князь новых времен;
А в сумке моей несу тягу земную».
«Что ж это за тяга такая? -
Опять Его начинает титан вопрошать. -
-Я вижу, ты сведущ во всякой науке;
Лишь ты один разве мне можешь сказать:
Как мне бы судьбину мою разузнать.
Но прежде открой мне, что это за тяга?»
«Что это за тяга? А видишь ли вот,
То труд мой тяжелый, кровавый мой пот,
Что я ублажаю родимую землю;
То видишь, вседневная наша страда,
Что бог наложил на мой род навсегда,
Пока людям нужен хлеб будет насущный,
То силушка наша, что род только мой
Владеет, род этот, любимый землей;
Та силушка, в мире кого нет сильнее.
А ты, богатырь-див, силач Святогор,
Как ты богатырь есть ущелий и гор,
То ты поезжай-ка отсюда на Север.
Пойдешь все прямо до росстани ты;
На росстани той разойдутся пути;
Ты путь возьми влево, и въедешь ты в горы;
Там кузницу встретишь, под древом большим,
То древо стволом достигает своим,
Стволом достигает оно вплоть до неба;
Но ты поезжай все себе до конца!
Приедешь ты к древу, проси кузнеца,
Проси, чтоб тебе он поведал судьбину».
Кивнул Святогор и исчезнул вдали;
Микула ж и род его славный пошли,
Как прежде, на Полдень, путем их дорогой.
Гораздо уж после, в позднейшие дни,
Когда по верховьям шли Дона они,
Еще Святогор раз мелькнул перед ними;
Потом совершенно из виду пропал,
На Севере. Там кузнец вещий ковал,
Из двух волосков ему тонких судьбину.
Сковал он два волоса, точно таких,
Что некогда были в косах золотых
Божественной Зифы, - жены бога Тора,
Прекрасной богини природы земной,
Божественной матери нивы златой,
Чей колос власатый и был ее косы.
Сковал кузнец вещий судьбину ему,
И тут же, он гостю велел своему
Искать здесь, по этому краю, невесту;
Но эта невеста спала крепким сном,
Вся в гноище, будто в болоте сыром,
Обросшая крепкой еловой корою,
Как бы намекая на Север глухой,
Покрытый в то время бесплодной землей,
И весь погруженный еще в сон глубокий.
Задумался крепко титан-Святогор:
Еще не трудился до этих он пор,
А только лежал иль бродил, - так без цели.
Однако, подумавши, он говорит:
«Поеду туда, где она там лежит,
Найду я ее, и убью поскорее».
И точно, нашел он ее наконец,
Точь-в-точь, как сказал ему вещий кузнец,
Всю в гноище смрадном, во сне непробудном,
И тело покрыто еловой корой.
Швырнул он на стол ей казны золотой,
Что, видно, имел при себе он в запасе;
Потом вынул меч свой и начал рубить
Девицу по груди, чтоб, значит, убить;
Рубил он, рубил, так ни с чем и уехал.
Она же проснулась - вскочила, глядит,
Кора с нее спала, а возле лежит
Казна золотая; и стала с поры той -
Такой раскрасавицей чудной она,
Каких не видала дотоле страна;
А золото тотчас пустила в торговлю.
Купила червленых она кораблей
И всяких товаров себе, поценней;
И торг повела по широкому морю.
Прошла о том слава до северных гор;
Заслышал о ней, наш титан Святогор,
Явилась она и сама к нему в гости.
Сперва не узнал он ее; но потом,
Когда, обвенчавшись, с ней зажил вдвоем,
Узнал по рубцам на ее белой груди.
Тогда-то он понял, что где ни живи
И как ни надейся на силы свои,
Своей же судьбины никто не минует.
И стал поживать с своей женкою он,
Пока судьба новых, позднейших времен
Его уложила совсем в домовище.
Тогда позабылся он вечным уж сном,
Очистивши место в том крае глухом
И силу свою передав людям новым.
Меж тем Селяниныч наш, с родом своим
Селился за быстрым Днестром и Дунаем.
Степной этот край был ему не чужим;
Здесь были давно племена все родные.
И вскоре потом, на Дунайских брегах;
Возникло большое Славянское царство,
Гремевшее древле в окрестных странах
Богатством своим и широким развитьем.
Отсель расселил он, Микула, свой род
До моря Венетов и северных Вендов.
Они не слилися в один Мир-народ,
Но плотно насели на Юг весь и Север.
И долго еще, с тех неведомых лет,
Тот край процветал, край обширный, Славянский;
И долго впоследствии, его смутный след
У нас оставался в старинных преданьях.
До поздних столетий к себе он манил
С Днепра непоседных князей наших русских;
Здесь первое было гнездо мощных сил
Славянского мира; здесь был первобытный
Путь с Юга на Север. Отсель долго шли
Славянские люди искать поселений;
Наш князь звал тот край средой Русской земли,
Кияне считали места те родными;
Как древний наш Дон, так и тихий Дунай,
Поныне гремят в наших песнях народных;
Славяне любили всегда этот край,
Как их колыбель первобытную славы...
Всех прежде отсюда горами ушел
Сын Бога, одного из богов первобытных.
Наш древний Горыня. С собой он увел
Свой род, всегда живший на высях нагорных.
Род этот нагорный с тех пор заселил
Не только Карпаты, по также часть Альпов
И гор Аппеннинских, где он возрастил,
Как мыслят иные, великого Нуму;
Дал Риму таблицы, что он получил
От родственной Прии, и ввел поклоненье
Божественной матери, Весте-Земле,
С служением Роду предкам усопшим;
Как позже, в родимой Славянской семье,
Та самая Прия же, с поля Стадицы
И из-за железного прямо стола,
Дала чехам князя, благого
Премысла, Чья дочерь, Любуша-княжна, приняла,
Потом от нее же, со декой правдодатной,
И меч правосудья. Воинственный Рим
Позднее осилил людей этих мирных.
И занял могучим народом своим
Возделанный ими тот край благодатный;
А после совсем их оттоль оттеснил
Обратно, в Альпийские снежные горы;
Но сын Бога и эти места оживил
Своими трудами, и край его долго
Еще слыл цветущим.
Потом собрался,
Тревожимый Римом, и он сам, Микула;
С побрежья Дунайского он поднялся
С своим древним родом на запад и Север,
Где всюду кишел мир Славянский.
Земля
Давно уж утратила чудный свой образ,
И Божий мир, новым условьям внемля,
Везде покорился обычным законам.
Прошла пора прежних, губительных гроз
И страшно-прекрасных стихийных явлений;
Век, вновь наступивший, с собою принес
Закон неизменный времен главных года.
Растительность стала гораздо слабей,
С Полночи пахнуло холодною влагой;
Очищенный воздух стал мягче, светлей,
Природа сподручней трудам человека;
Чудовища скрылись по темным лесам,
По диким ущелиям гор неприступных,
В степной глубине, и являлись то там,
То здесь, как пришельцы из чуждого мира.
Дух жизни покойной парил по полям,
По светлым озерам, по глади зеленой
Цветущих лугов и широких степей;
Все стало иначе и в воздухе ясном,
И в небе прозрачном, и в мраке ночей,
И в самом сиянье живящего солнца;
Везде взор встречал след обычных зверей
И стаи живущих поныне пернатых;
Зато сельский труд брал уж больше людей
И требовал спешности в каждой работе.
На встречу Микуле с Полночи идет
Теперь Мороз юный; такой он веселый...
«Здорово живете! Отколь Бог несет?
С чем в нашу родную сторонку идете?»
«Идем мы с Полдень, земледельческий род;
Несем тишину, труд благой и обилье!»
Они отвечают: «Бог в помощь будь вам!
Идите к нам с миром, и я вам гожуся».
Идут им навстречу по тем лее степям
И снежная Вьюга с сестрою Метелью.
«Здорово живете! Отколь Бог несет?
С чем в нашу родную земельку идете?»
«Идем мы с Полдень, Селяниныча род;
Несем в страну вашу кров теплый, семейный,
Домашний очаг, поклоненье богам.
И вам также, тетки!» - они отвечают.
«В час добрый, в час добрый! Бог в помощь будь вам,
Идите к нам с миром, и мы вас не тронем».
И точно, своим непрестанным трудом,
Спокойным своим и веселым терпеньем,
Они торжествуют в том мире чужом
Над мертвенной глушью и дикой природой.
Мороз для них стелет чрез воды мосты,
Холодная вьюга, метель снеговая
Дают еще больше им сил, могуты;
А чуть не под мочь им, вот теплая хата
Из глины с соломой; в ней дымный очаг.
Вокруг стен - куты, а впоследствьи палати;
Ложись-ка них всяк, кто голоду враг,
И слушай, как вьюга хохочет и воет.
Меж тем, между Доном и славным Днепром,
Волшебная Прия построила город,
Едва ли не первый в стране той, и в нем
Воздвигнула храм неизвестному богу.
Никто не видал, как явились они,
И город, и храм, и никто не заметил,
Кто строил. Так в те первобытные дни
Все было таинственно или чудесно.
Она отсчитала, при песнях подруг,
Шесть тысяч шагов на таинственный Запад,
Шесть тысяч на Север, шесть тысяч на Юг
И столько ж к Востоку; отколь ни взялися
Работники вещие, в несколько рук
Одни тешут, рубят, другие копают,
И город чудесный готов уж у них.
Раскинулись рвы и зубчатые стены,
Насыпался вал, а в стенах городских
Возвысился храм неизвестному богу;
И, верно - украшенный также резьбой,
Разными стенами, как строились позже
Они на Поморье; а каждой стеной
Лицом, на четыре страны главных света.
Кто ж был этот бог, представитель небес?
Хоть греки его и считали за Вакха;
Но это мог быть лишь бог-Солнце, Белес,
Иль образ новейший его, возникавший
В лице Святовита.
Устроивши храм,
Наверно, велела срубить возле храма
Она и те избы с резьбой по стенам,
Те древние наши родные кутины,
Что строил при храмах славянский народ,
Для пиршеств мирских и народных собраний;
Где часто с утра до утра на пролет
Тогда совмещались и те, и другие
Вкруг храма воздвиглись жилища жрецов,
Навесы и давки для местного торга;
Заезжие греки тех первых веков
Особенно много заметили лавок,
И назвали жителей, будто по ним,
Будинами; а по родному их богу - Геллонами.
Этим названьем чужим Обязаны были они древним грекам;
Соседние ж скифы, узнав ближе их,
Им дали название виндов и ванов:
С тех пор, может быть, у чужих и своих,
И вещую Прию звать начали Ваной.
Так раньше иль около тех же времен,
В другом только крае сын Зевса и нимфы
Младой Антиопы, певец Амфион,
В такой же пустынной стране, Беотийской,
Волшебной игрою на лире златой,
Воздвигнул из камня священный град Фивы
И собрал в него свой народ свой, той порой
Еще обитавший в глубоких пещерах.
Чудесными звуками лиры своей
Сзывал он на труд тот зверей и пернатых,
Влагал душу в камни, и в несколько дней
Возник населенный, устроенный город.
Град Ваны стал царством торговых людей.
Микула пожертвовал в храм и ту сошку,
И те золотые сосуд и топор.
Что древле упали ему прямо с неба.
Вся эта святыня хранилась с тех пор
В особенном месте; лишь раз ежегодно
Ее выносили в торжественный день
К народу, чтоб все ей могли поклониться.
Под эту ж родную, священную сень,
Вселилась и Грозная с свитой гадальщиц
И дев щитоносных, что вскоре потом
Низвергли у кимвров их храм Артемиды,
Богини-Луны, и в восторге святом
Побили жрецов их.
Как прежней порой.
И здесь, под рукой
У ней испускали дух лучшие жертвы;
Будь мир иль война,
Все также она
Свершала вещбу и готовила жертвы.
Езжала притом Она и послом,
От племени-рода, к князьям иноземным;
И здесь-то у ней Всего стал видней
Ее ум высокий и ловкая сметка;
И даже, подчас,
Смущались не раз
Умнейшие люди ее хитрой речью;
А что до борьбы
Иль меткой стрельбы,
То в этом никто с ней не мог состязаться;
Ходила молва, Что даже едва
Поднять восьмерым ее лук волокитный.
Она ж той порой
Была и собой,
И станом статна и лицом красовита;
И с этих уж пор
Ее гордый взор.
Был страшен сверкавшей в нем вещею правдой;
Знай, чья-де семья
Вскормила меня,
И вот каковы мы; все дочки Микулы.
В то ж время у них
Еще воздвигался другой, степной город,
Таинственный город курганов больших,
Священных гробниц и могильных сосудов, -
Последний приют этот предков святых,
Любимое сходбище детей их бессмертных,
Где в образах смутных витали они
По ветвям деревьев небесного Рода,
И где выжидали в немой тишине
Обряда сожженья, чтобы войти в небо»
Здесь, в этом приюте, в известные дни
Сходилися близкие люди усопших;
Сюда приносили с собою они
Поминки, что сами ж потом истребляли
У них на гробницах.
Когда ж в небесах
Блестящее солнце склонялося к смерти,
Чтоб вновь возродиться в весенних лучах,
Как их Могуль-птица, сей Феникс славянский,
Весь род собирался среди этих мест.
И в складчину, в светлых народных кутинах
Или на дугу при сиянии звезд,
Свершал ежегодно обычные справы.
Тогда прекращались у них все дела;
Дымилися жертвы, свершалися игры,
Все было пьяно, и вечерняя мгла
Едва отличала живого от мертвых.
Так в среднем Египте, с седой старины
Поныне, меж Фив и Священным Мемфисом,
По левому берегу Нила, видны,
Среди камышей и зеленых алоев,
В обширных равнинах остатки гробниц, -
Быть может, священных гробниц Осириса
И самых древнейших царей и цариц,
Почетных жрецов или славных героев.
Они ожидают в сих злачных местах,
Покуда их души пройдут все мытарства
Или испытанья в различных мирах,
И, вновь воплощенные, внидут в мир Солнца.
Места благодатной, святой тишины,
Безмолвное царство покоя, прохлады,
И вечно-цветущей блаженной весны!
Их так и считали - местами блаженства,
И всем украшали при жизни своей,
Считая земные дворцы и чертоги
Гостиницей только, на несколько дней,
А эти кладбища - жилищем на веки.
Воздвигнувши город и в нем первый храм,
Чудесная Вана потом учредила
Гаданья и празднества светлым богам,
Дни сельских работ и народных собраний,
Как это указано, - по временам
Священного года, что горние духи
Мотают вокруг своего колеса,
Златой тканью дня, освящая вселенну,
А черной, скрывая всю ночь небеса
И самое солнце; пока в конце года
Не встретится с ними седая зима,
И вновь колесо поворотит на лето.
Но вещая Вана была и сама
Чудесной ткачихой. Она незаметно
Наладила стан свой, взяла горсть полну
Тех солнечных нитей, на них основала
Златую основу, и, как в старину,
Заткала в стране ткань златую дней новых.
А вкруг нее так же, как прежде, цветут
Сады моложавых божественных яблок,
Играет живая водица, поют
Незримые гусли родимые песни...
Далеко молва про град чудный бежит,
Край Ваны считается краем волшебным;
Отважный торговец из чужа спешит
К нему по пустыням, едва проходимым;
А сонмы священных гадальщиц ее
Летают толпой по народам окрестным,
И вещее знанье разносят свое,
Как в древней отчизне, по всем перепутьям.
Подобная дивной богини весны,
Она и сама, между тем, обходила
Поля и селенья любимой страны;
Порой оправляла на нивах колосья,
Поля насыщала обильным дождем;
Порой помогала хозяйкам в работе;
Сидела подолгу у них за тканьем
Или за куделью. С особенным тщаньем
Она охраняла любимый свой лен,
Почто и считалась всего благосклонней
К ткачихам и пряхам. Со всех ей сторон
Тогда приносились дары и обеты.
Она раздавала любовным четам
Обилье и счастье, снимала болезни.
Где шла она краем, по этим местам, -
Как в праздник, тотчас прекращались
Ручные работы - нигде не толкли,
Не шили, не пряли; нигде не стирали,
Не брали золы, не пахали земли,
Чтоб пыль иль кострика, на грех, не попала
Ей в ясные очи; но все с торжеством
Встречали ее дорогое пришествье.
Во все это время она божеством
Была и кумиром народным. Не чтивших
Дней этих великих карала она
Болезнями - чаще всего слепотою,
Но это все знали, и мир издавна
Любил ублажать молодую богиню.
С тем вместе, чтя древний обычай отцов,
Давать от избытков трудов своих сельских
Известную долю семян и плодов
Богам вековечным, она ежегодно
Сряжала ладью или судно с пшеном -
От целой страны, в дар Дельфийскому богу;
Обычай, что свято хранился потом
Во всем ее крае, который усердно сом,
Своими дарами впоследствьи снабжал
Кумирни Биармских богов и Поморских.
Микулин род сел по цветущим брегам
Дуная, Днестра, по священному Бугу
И тихому Дону, по злачным степям
Приморским и светлым раздольям Днепровским.
Куда он ни ставил селенья свои,
Все чуяло тотчас его приближенье;
Зверь хищный и дивы скрывались в глуши,
А малые звери и птицы искали
Соседства с ним. С первой его бороздой
Лес пятился в долы, гора расползалась,
Болота бежали в овраги с водой,
Зима далее образ теряла суровый.
Все были довольны кормильцем своим
Кому пудового он даст поесть хлебца,
Кого миротворит советом благим,
Кого и прихлопнет тяжелою сошкой.
С ним вместе, на тех же привольных местах
Селились и боги: кто в омутах темных,
Кто в бортных угодьях, в озерах, реках.
Кто в самой избе, на дворе, в огороде,
А кто на току иль на ближних полях.
Микула держал их под явным заклятьем;
Они приносили подспорье в труде,
Пасли его скот и копей, извещали,
Что чуют к добру и что к худу, к беде,
Давали и ведро ему, и ненастье;
За то и Микула поил их, кормил;
Иным загибал золотые колосья,
Как дар, на бороздку, и край его слыл,
Во мнении многих, в то время чудесным.
Земля была в общем владеньи, ничьей;
Микула сам долго делил ежегодно
Ее в каждом роде; впоследствии ж дней,
Как роды размножились, каждое племя
Тогда владеть стало землею своей.
У каждого племени был свой участок, -
Его делил мир весь, между огнищан;
Кто вел сам хозяйство, или был владельцем,
Тот был в дележе. Так велось у славян,
И так же ведется у них и поныне.
Старейшие были главами семьи;
Из многих семейств составлялся род кровный.
Имевший отдельный участок земли;
Из нескольких кровных родов возникало
Отдельное племя, а после народ.
У них были общий язык и преданья;
Старейшинам рода во всем был почет
Особый в народе; из них избирались
Князья, воеводы, жупаны, судьи,
Жрецы и владыки. Богатым служили
Рабы, больше люди из чуждой земли.
Рабом становился тогда каждый пленник.
Отважные мужи искали в войне
Добычи и славы в местах отдаленных;
Славнейшие храбростью в целой стране
От них избирались в князья-воеводы.
Но каждый род зорко, ревниво стоял
За мир свой отдельный, свой мир самобытный, -
Чтоб в край его вольный никто не дерзал
Вносить свой закон или чуждый обычай.
И это-то самое стало зерном
Грядущих тех смут и кровавых усобиц,
Что долгое время терзали потом,
Как алчные звери, мир древний славянский.
Чем далее шли они вглубь их страны,
Тем дальше еще дух манил их отважный.
Одних уносило грозою войны
За синее море, в далекие царства;
Другие засели в дремучих лесах,
И стали своим даже после чужими;
Иные погибли в кровавых боях
Или изменили их прежнее имя...
Так бурные воды нагорных вершин,
Разлившися мутным, кипящим потоком,
Несутся по склону широких равнин,
Куда направляет их дикая местность.
Одни образуют, разливом своим
Большие озера, глубокие топи,
Другие уходят по долам лесным
В гнилые болота, или очутившись
В пустынных оврагах бесплодных степей,
Потом высыхают от знойного солнца;
Иные ж, собравшись в течении дней,
В речное русло, среди балок глубоких,
Несутся привольно вдоль злачных полей
И кормят собою прибрежные страны.
Красиво бежит очерк их берегов
К большим городам и веселым селеньям,
Кивая вдали парусами судов,
Пестрея плотами и стаями лодок;
Далеко синеют, блестят их струи,
Меж нив золотых и кудрявых прибрежий,
Местами раскинувши воды свои.
Как синее море... Окрестные страны
Едва уже знают, откуда пришли
И где получили они их начало,
Какие поили народы земли,
С какими другими смешались реками;
Далеко исчезнул исток их родной,
Не раз изменилось у них и названье, -
И мир уже новый позднейшей порой
С трудом разбирает все эти загадки.
Край темный Микулы заметно светал
Под вещим наитьем чудесной ткачихи.
Точет она, Вана, - ей светит бог Свал;
Точет она, Вана, красна дорогие
Судеб страны новой. Вертятся пред ней
На спицах златых колеса мирового
Блестящие нити ее новых дней;
Играет над нею небесное стадо,
Воздушное стадо тех пестрых юниц,
Что каждое утро рождаются снова;
Стучат там колеса златых колесниц
Духов лучезарных, которые гонят
Стада дождевые златых облаков, -
Коров этих рыжих, что по небу возят
Молочную воду, мать сельских плодов,
И ей наполняют голодную землю;
Доят каждый вечер они над землей,
И каждое утро их теплые гимны,
И Вана приемлет душою простой
Родное млеко их, их дивные песни.
Точит она, Вана, выводит она
Узоры, разводы, как будто рисует:
Выходит оседлая уже страна,
Редеет туман, подымается солнце;
Все дико кругом еще; но вот видна
Соха земледельца, блестят злачны нивы;
Меж них видны села, пасутся стада,
Идут по безлюдным степям караваны;
По Дону, Днепру, забелели суда;
Снует народ сельский, шумит торг веселый;
Грозя острым тыном, встают города,
Окрестность пестреет сынами Микулы.
В то древнее время Микулы сыны
Уж ездят в Афины, и там изучают
Тогдашнюю мудрость - к соблазну страны,
Заимствуя много обычаев новых.
Особенно славились в те времена
У греков врачи их своим врачеваньем.
Эллада усвоила их имена,
Воздвигнувши в честь их кумирню. Князья их
Не чужды развитья. От греков к иным
Езжали артисты; но звуки мелодий
Им нравились меньше, им, людям степным,
Чем дикое ржанье коня боевого.
Весь край, заселенный Микулой благим,
Пестрел уж толпами бродячих торговцев,
Степных Алазонов. Эллада, Восток
И Север меняют свои с ним товары;
На рынках Афин постоянный приток
Приморских сынов его; в них ценят честность.
Они нанимаются в должности слуг,
Градских сторожей и приставников к детям.
Для них еще темен свет хитрых наук;
Но в Ольвии греки уж их научили
Чертить угловато свои письмена;
Черты эти служат их знахарям вещим,
Что так уважала везде старина,
Для высшей вещбы и священных заклинаний.
В прибрежиях Дона, из Греции шел
Широкий торговый путь к дальнему Инду;
От Ваны ходили посольства; посол
Всегда был гадатель или певец вещий.
Чур древне-арийский, тот прежний Чурбан,
Хранитель долей и домашнего крова,
Стал витязем юным, хранителем стран,
Богатым, красивым прелестником женщин.
Но весь род Микулы меж греками слыл
Под общим, старинным названием скифов;
В глазах скандинавов он долго хранил
Свой блеск первобытный, и долго считался
У них родом высшим. Сам Рим полагал
Индийское море в брегах Меотийских;
И даже Микула в то время искал
На древнем Поморье Индеюшку древню.
Принес ли с собою ученье Будды
Микула в край новый? Иные находят
В то время ученья буддистов следы
По древнему Понту; особенно в мрачной
Стране Фессалиской, где славный кумир
Додонского храма давал прорицанья.
Будды нет у греков; но греческий мир
Во Фракии знал уж отшельников чудных;
Которые жили в пустынных горах,
Чуждалися пищи мясной и питались
Лишь сыром, кокурами и молоком,
За что и считались в народе святыми.
Князья древних скифов их брали потом
К себе для совета; иные служили
Жрецами при храмах. Не той ли порой
Мудрец Замолксис проповедывал скифам
О тождестве жизни загробной с земной?
А позже нахлынуло столько с Востока
Калик перехожих, и столько с собой
Они принесли разнородных учений
И всяческих толков, что нет ничего
Простее, как видеть меж них и буддистов.
Старинный Микула наш больше всего
В то время был славен могучею силой
Своих заклинаний. По слову его
Сходил с неба дождь и являлося ведро;
Он мог вызвать тучу и с бурею град;
Волхвы его, девы вещбы и гаданий,
С небес крали месяц; ужасный их взгляд
Лишить мог стада и поля плодородья;
Они насылали болезнь, худобу
И всякое лихо; они заклинали
Оружье, давали младенцам судьбу,
Недолю и долю, богатство и бедность.
По мере, как новый край Ваны светал,
Страна раскрывалась все шире пред нею.
Ее край немало к себе привлекал
Людей очень дальних, племен неизвестных.
Она в них узнала и многих сынов,
Оставленных ею еще на Востоке;
Но большая часть их жила средь лесов,
Они испещряли себе тело краской,
Кидались, как звери, на трупы врагов,
Снимали с них скальпы, и с жадностью пили
Горячую кровь. Поклонялись они
Большому мечу, концом врытому в землю,
Как знаменью молнии; но в эти дни
Иные имели и быт уж оседлый.
На Волге широкой жил тою порой
Степной богатырь. Назывался он Росом.
По нем ли река прозвалася святой,
Иль он сам от Росы заимствовал имя;
Но где богатырь ни селился потом,
Там реки везде признавались святыми,
Как будто бы в имени этом родном
Просвечивал в крае грядущий хозяин.
А много (тогда было) богатырей,
Как сирых волков по закустичкам...
Первая застава - серы волки,
Другая застава - змеи лютые...
Все это, как позже гораздо под Киевом.
Не в эти ли ж дни наезжали сюда
Воители чудного уже Востока,
Те витязи степи, что были тогда
Еще побратимы богатырей наших?
Не той ли еще первобытной порой
Наш Вольга Всеславич, тогда юный витязь,
Встречался впервые с сохой золотой
И вещею силой родного Микулы?..
Но край наш в то время был бурный поток
Иль море племен - и они проносились,
Как волны. Сначала манил их Восток,
А позже Царьград и Траяново царство.
В числе других скифов, - как с первых времен
Нас прозвали греки, - отсюда неслися
И внуки Микулы, как ветр-Аквилон,
В цветущие царства сириян и мидян,
И в край древних персов. Степной Вавилон
Их звал тогда Росом и Гогом-Магогом.
От них пал во прах град богов Аскалон,
С его древним храмом святой Артемиды:
И долго набег их, до поздних времен,
Казался народам насланием Божьим.
В самой еще Ване ее дух младой
Двоился меж светлой и темною силой.
Ей был неизвестен еще круг родной
Племен однокровных. Ее дух свободный
Кипел тогда дикою, хищной враждой
Ко всем и всему, что ей было чужое;
А чуждой была ей тогда вся страна,
И самые даже сыны те родные.
Они жили порознь, корысть лишь одна
Могла собирать их на время в союзы.
И дух ее жадный, как прежде, летал
За тридевять стран в тридесятое царство.
Блеск солнечный в тучах пред ней рисовал
Блестящие груды несметных сокровищ,
Сокрытых в каких-то далеких горах;
За морем воздушным; ей виделись царства,
Златые палаты в цветущих садах,
И множество всяких богатств и диковин.
Хотелось бы Ване всем этим владеть,
Хотелось бы ей быть над всеми царицей,
И всех покорить там, и все богатеть...
Она никогда не спала совершенно.
Едва ее очи смыкал тяжкий сон,
Она становилась тотчас ведогоныо:
Ее вещий дух, преисполненный сил
Таинственных, сбрасывал тихо, как ризу,
Уснувшее тело с себя, и бродил
То в виде волчихи, то в виде кабана,
Или уносился ночным мотыльком
В враждебные земли. Она угоняла
Стада их к себе, уносила тайком
Домашние вещи у них и богатство;
Или разжигала в родимых стенах
Воинственный жар их к далеким походам;
Иль сеяла смуту в своих же странах,
Чтоб ей быть над всеми вольной госпожою.
Призывала она, Вана,
Призывала к себе деток,
И давала им и хлеба,
И давала им и браги,
Златопенистого меду;
Говорила она деткам:
«Вы сотрите с себя краски,
Вы снимите волчьи кожи.
Перестаньте быть зверями;
А живите, как живем мы!»
Но никто ее не слушал;
Лишь один ей отозвался,
И сказал от сердца к сердцу:
«Эх, ты матушка родная,
Все мы, все твои мы дети;
Всем отец нам - Солнце-красно,
Всем нам мать - родная Прия.
Дай сперва нам нагуляться,
Любо нам быть и зверями;
Это в нас душа гуляет,
Молодая кровь играет.
И в волках твоих рыскучих,
И в змеях твоих шипучих,
И в твоем тишайшем Доне,
Все один дух богатырский...
А иметь в нас будешь нужду,
Только ты о нас подумай;
Коль не я, другой из братьев,
Не другой, так, верно, третий,
Поспешит тотчас на помощь;
А придет побольше нужда,
За тебя мы всей восстанем»

 
Еще статьи...
Заказ эвакуатора круглосуточно и без выходных Заказать эвакуатор в Москве бывает необходимо из-за огромного количества машин в городе и буксировка на веревке - это небезопасно и сложно. Наша служба эвакуации авто "Форсаж" предлагает быстро и качественно эвакуировать Ваш автомобиль. Кроме услуги эвакуации мы предлагаем к Вашим услугам современный техцентр, где Вы сможете отремонтировать неисправный или битый автомобиль.
Советы из ЭкоПоселения
Славянская Лавка
Славянский Интернет-магазин 240
Славянский Интернет-магазин 240
Кумиры Славянских Богов 240
Серебряные обереги 240
Этническая посуда 240
Натуральная косметика 240
Поделись с друзьями
Понравился наш сайт? Поделись ссылкой на него со своими друзьями..



Катюша
Возраст - 34
Российская Федерация

Горынка
Возраст - 28
Российская Федерация

Наталья
Возраст - 32
Российская Федерация



Громол
Возраст - 39
Российская Федерация

Станислав
Возраст - 26
Украина

Ваш вклад в возрождение
Для Украины
На счет: U402361097164 (Web Money)

или на карту

Приват Банка:
- № карты - 5168 7572 2104 1041

Для России

На счет: R206597515996 (Web Money)

Для других стран

На счет: Z272807574274 (Web Money)

VISA/MASTERCARD

На карту Приват Банка:
- № карты - 5168 7572 2104 1041




Внуки Сварога
Тяни Толкай Счетчик PR-CY.Rank Resc TOP