Славянская народная культура оставила огромное наследство, большая часть которого до конца так и не была изучена, а значит, постепенно происходит ее утрата. И чтобы до конца не потерять то, что оставили нам наши предки, нужно почаще обращаться к народным обычаям и традициям, изучать их. И в этом берется помочь автор сайта — объединить все богатство народное и донести его до посетителя.

Ведь, не зная прошлого, не имеешь будущего!

Славяне - возродим наших Богов и культуру!

Былины

Бой Добрыни со змеем и освобождение княжны Забавы

А не темные ли темени затемняли,
А не черные тут облаци попадали,
Летит по воздуху люта змея,
Летела же змея да через Киев-град.
Ходила тут Забава дочь Путятична,
Юна с мамками да с няньками
Во зеленом саду гулятиться.
Подпадала тут змея было проклятая
Ко той матушке да ко сырой земле,
Ухватила тут Забаву дочь Путятичну,
Во зеленом саду да гуляючи,
Во свои было во хоботы змеиные,
Унесла она в пещерушку змеиную.
Тут Солнышко-Владимир стольно-киевский
По три дня он билиц-волшебниц скликивал:
Кто бы мог съездить во чисто поле,
Кто бы мог достать Забаву дочь Путятичну?
Как проговорит Алешенька Левонтьевич:
«Ай ты, Солнышко-Владимир стольно-киевский,
Ты накинь-ка эту службу на Добрынюшку,
На молода Добрынюшку Никитьевича;
У него-то со змеей заповедь положена:
А не ездить боле во чисто поле,
На те горы Сорочинские,
Не топтать-то малых змеенышей,
А змее не летать да на святую Русь,
Не полонить ей да людей русских.
Он достанет нам Забаву дочь Путятичну,
Без бою, без драки-кровопролития».
Как пошел Добрыня, закручинился,
Он повесил буйну голову,
Утупил он ясны очи во сыру землю.
Как проговорила Добрынина матушка,
Пречестна вдова, Афимья Александровна:
«Ай же, ты, Добрынюшка Никитьевич,
Что же, ты, Добрыня, закручинился?
Али место тебе было не по чину,
Али чарой на пиру тебя пообнесли,
Дурак на пиру да насмеялся-де?»
Испроговорит Добрыня родной матушке:
«Место мне было ведь по чину,
Чарою меня да не пообнесли,
А дурак-то на пиру не насмеялся-де.
Как Солнышко-Владимир стольно-киевский,
Он накинул мне да службу ведь великую:
Что съездить мне далече во чисто поле,
Сходитьна тую гору Сорочинскую,
Сходить во нору глубокую,
Достать-де Князеву племянницу,
Мол оду Забаву дочь Путятичну».
Испроговорит Добрынюшкина матушка:
«Богу ты молись да спать ложись,
Буде утро мудренее буде вечера,
День у нас же буде там прибыточен.
Ты пойди-ка на конюшню на стоялую,
Ты бери коня с когпошенки стоялой,
Батюшков же конь стоит да дедушков,
А стоит бурка пятнадцать лет,
По колен в назем же ноги призарощены,
Дверь по поясу в назем зарощена».
Приходил тут Добрыня, сын Никитьевич,
А ко той ли ко конюшенке стоялой,
Повыдернул же дверь он вон из назему,
Конь же ноги из назему да вон выдергивал.
А берет же тут Добрынюшка Никитьевич,
Берет Добрынюшка добра коня
На ту же на узду да на тесьмяную,
Выводит из конюшенки стоялой,
Кормил коня пшеною белояровой,
Поил питьями медвяными.
Он вставал по утрушку ранешенько,
Умывался по утрушку белетенько,
Снаряжался хорошохонько;
Обседлал он дедушкова добра коня,
Садился скоро на добра коня,
Провожала его родная матушка,
На прощаньице ему плетку подала,
Подала тут плетку шемахинскую,
О семи шелков да было разных,
Сама говорила таково слово:
«Когда будешь далече во чистом поле,
На тех горах Сорочинских,
А притопчешь-то всех младых змеенышей,
Подточат у бурки они да щеточки,
Так возьми ты плеточку шелковую,
Бей бурушку промежду ушей;
Станет бурушка-каурушка подскакивать,
А змеенышей от ног он да отряхивать,
Притопчет всех да до единого».
Тут простилася да воротилася.
Видели тут Добрынюшку да сядучи,
А не видели тут удалого поедучи,
Не дорожкою поехал, не воротами,
Через ту стену поехал городовую,
Через ту было башню наугольную.
Он поехал по раздольицу чисту полю;
Да он в день ехал по красну по солнышку,
То он в ночь ехал по светлому по месяцу.
Он подъехал к горам да Сорочинским,
Да стал ездить по раздольицу чисту полю,
Стал он малых змеенышей потаптывать.
Он проездил целый день с утра до вечера,
Притоптал да много-множество змеенышей,
Подточили-то змеи коню под щеточки,
И услыхал молодой Добрынюшка -
Его добрый конь да богатырский,
А стал на ноги да конь припадывать;
То молоденький Добрынюшка Никитьевич
Берет плеточку шелкову во белы руки,
То он бил коня да богатырского,
Первый раз его ударил промежду ушей,
Его добрый конь да богатырский,
По чисту полю он стал помахивать,
По колена стал в земелюшку погрязывать,
Из земелюшки стал ножки он выхватывать,
По сонной копне земельки он вывертывать,
За три выстрела он камешки откидывать;
Он скакал да по чисту полю поманивал,
Он змеенышей от ног своих отряхивал,
Потоптал всех малых змеенышей,
Притоптал он всех да до единого.
Как из норы да из глубокой
Выходило змеище-Горынище,
Выходила змея да та проклятая,
Сама говорит да таково слово:
«Как у нас с тобой была заповедь положена,
Чтобы не ездить тебе во чисто поле,
На ту гору Сорочинскую,
Не топтать малых змеенышей,
Моих же роженых малых детушек!
Испроговорит Добрыня сын Никитьевич:
«Ай же ты, змея, да ты проклятая,
Ты зачем летела через Киев-град,
Зачем ты взяла у нас княжеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Путятичну?
Ты отдай-ка мне Забаву дочь Путятичну
Без бою, без драки-кроволития!»
Не отдавала она без бою, без драки-кроволития,
Заводила она бой-драку великую,
Да большое тут с Добрыней кроволитие;
Бился тут Добрыня со змеей трои сутки,
А не может он побить змею проклятую;
Наконец, хотел Добрынюшка отъехати,
Из небес да тут Добрынюшке да глас гласит:
«Ах ты, молодый Добрыня сын Никитьевич,
Бился со змеей ты да трои сутки,
А побейся-ка с змеей да еще три часа!
Тут побился он, Добрыня, еще три часа,
А побил змею да он проклятую.
Попустила кровь свою змеиную,
От востока кровь она да вниз до запада;
Приняла матушка да тут сыра-земля
Этой крови да змеиной.
А стоит лее тут Добрыня во крови трои сутки,
На коне сидит Добрыня, приужахнется,
Хочет тут Добрыня прочь отъехати,
Из небес Добрыне снова глас гласит:
«Ай ты, молодый Добрыня сын Никитьевич,
Бей-ка ты копьем да бурзамецким
Да во ту матушку сыру-землю,
Сам к земле да приговаривай:
"Расступись-ка ты же, матушка сыра-земля!
Ты прими-ка эту кровь да всю змеиную!"
Стал же бить да во сыру землю,
Сам к земле да приговаривать.
Расступилась было матушка сыра-земля
На все на четыре да на стороны,
Приняла да кровь в себя змеиную.
Опускается Добрынюшка с добра коня,
Сошел во нору во глубокую;
Там много князей, бояров,
И много русских могучих богатырей,
А мелкой силы и сметы нет.
Испроговорил Добрыня сын Никитьевич:
«Теперь вам да воля-вольная!»
А выводит Забаву дочь Путятичну
А из той было пещерушки змеиной,
Да выводит он Забавушку на белый свет.
А садился тут Добрыня на добра коня,
Брал же он Забаву дочь Путятичну,
А поехал тут Добрыня по чисту полю.
Испроговорит Забава дочь Путятична:
«За твою было великую за выслугу
Назвала бы я тебя инее батюшкой,
Да назвать тебя, Добрыня, нынче не можно!
За твою было великую за выслугу
Я бы назвала ныне братцем да родимыим,
А назвать тебя, Добрыня, нынче не можно!
За твою было великую за выслугу
Я бы назвала ныне другом да любимыим,
В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»
Говорит же тут Добрыня сын Никитьевич:
«Ах ты, молода Забава дочь Путятична,
Нас нельзя назвать же другом да любимыим!»
Да и поехал-то Добрыня в стольный Киев-град,
Приехал к князю на широкий двор,
Опускает он Забавушку Путятичну,
Да повел в палаты белокаменны,
Да он подал князю то Владимиру
Во его во белые во ручушки.
А тут этой старинушке славу поют.

 

Три поездки и смерть Ильи

Как далече, далече во чистом поле
Не белы то снежки забелелися,
Не туманушки затуманилися,
Не былинка в поле зашаталася,
Зашатался в поле старый казак,
Старый казак Илья Муромец,
А забелелась у него головушка
Со частой со седой мелкой бородушкой,
А затуманился под ним его добрый конь.
А и ездил стар по чисту полю,
А он от младости ездил до старости,
А он от старости да до гробовой доски.
Хорош был у старого добрый конь,
А батюшко-бурушко косматенький:
А хвост-то у бурушки трех сажен,
А грива у бурушки трех локоть,
И А шерсть-то у бурушки трех пядей,
А он у рек перевозу не спрашивал,
А конь реки, ведь, озера перескакивал,
Он эти мхи, болота промеж ног пускал
И синие моря на окол скакал.
Ездит-то стар по чисту полю
И сам себе старый дивуется:
«Ах ты, старость, ты старость, ты старая,
А старая старость глубокая,
А глубокая старость - триста годов!
Застала ты, старая, во чистом поле,
Во чистом поле застала черным вороном,
А села ты на мою на буйную голову!
А молодость, моя молодость молодецкая!
Улетела ты, молодость, во чисто поле,
А во чисто поле ясным соколом!»
И подъезжает он к трем дороженькам,
К трем дороженькам, к трем широкиим.
На дороженьке лежит бел-горюч камень,
На камешке подпись подписана:
«По правой ехать - богатому быть,
По левой ехать - женатому быть.
А прямо-то ехать - убитому быть».
А и тут-то старый, раздумался,
Раздумался старый, расплакался:
«А на что мне-ка старому женату быть?
А на что мне-ка старому богату быть?
Мне женитьба не ко молодости,
А богатство мне не к радости;
Я поеду в ту дорогу, где убитому быть,
А убитому быть, так не веку и жаль:
При смерти головушка шатается!»
Едет старик да по чисту полю;
Заехал ли старик во темны леса:
Что навстречу старому злые встречнички,
А денные-ночные придорожнички,
Да что сорок их четыре разбойничка.
Хотят они старого убить, погубить,
Хотят его старого ограбити!
Говорит Илья Муромец, Иванович:
«А и гой есть вы, братцы станишники,
А по-русскому - воры-разбойнички!
Убить меня старого вам не за что,
А и взяти у старого нечего:
Шубенка на мне во пятьсот рублей,
Кушачок, колпачок во тысячу,
А чуден крест на груди в три тысячи,
По карманам золотой казны сметы нет.
А косматому бурушки и цены нет!
И потому ему цены нет,
За реку он броду не спрашивал,
Он реки, озера перескакивал,
Мхи-то болота промеж ног пускал,
Он широко раздолье перерыскивал
Да от смерти меня старого унашивал!»
Вот и тут ли разбойники рассмехнулися:
«Что сколько мы по белу свету ни хаживали,
Мы такого дурака не нахаживали!
Будто что мы у старого про что спрашивали.
Что и сам ли старый дурак правду сказывает!
Ах же ты, стар-матер человек,
А и много ты стал разговаривать!
Принимайтесь-ка, ребятушки, за старого!»
Говорит Илья Муромец, Иванович:
«Ох вы, гой еси, камышнички,
По-русски - воры-разбойнички!
Дайте вы мне старому исправиться:
Будете старому и кланяться!»
Вынимает старый свой тугий лук,
, Натягивает тетивку шелковую,
Накладывает он калену стрелу.
Он стреляет не по станишникам,
Стреляет он, старый, по сыру дубу.
А смела тетивка у туга лука,
Угодила стрела в сыр кряковистый дуб,
Разбивает дуб во черенья ножевые.
Станишники с коней попадали,
А и пять они часов без ума лежат,
А и будто от сна пробуждаются,
А и все они, станишники, бьют челом:
«Ой ты, гой еси, стар-матер человек!
Ты бери с нас золоту казну,
Ты бери с нас цветно платье,
Ты бери наших добрых коней»,
Возговорит стар-матер человек:
«Кабы мне брать вашу золоту казну,
За мной бы рыли ямы глубокие!
Кабы брать мне ваше платье цветное,
За мной бы были горы высокие!
Кабы мне брать ваших добрых коней,
За мной бы гоняли табуны великие!»
Назад-то старик ворочается:
Приезжал как он ко камешку ко горючему,
Старую подпись захеривал,
Новую подпись подписывал:
«Ложно была подпись подписана:
Я съездил в дорожку, убит не бывал.
Поеду в дорожку, где женату быть!»
Выезжал как он на те на поля на чистые,
На чистые поля, на луга на зеленые.
На тех на полях чистыих,
На лугах на зеленыих,
Стоит как чудо-чудное, диво-дивное:
Городом назвать, так он мал стоит,
А селом назвать, так он велик стоит,
Стоят тут палаты белокаменные.
Сходил-де старик со добра коня,
Поставливал он добра коня
Не прикована да не привязана.
Да пошел-де стар во высок терем:
Да мосты те под старым качаются,
Переводники перегибаются,
Выходила прекрасная королевична,
Брала старика за белы руки,
Уводила в палаты белокаменные,
Ставила столы она дубовые,
Наносила все и яства сахарные,
Поила, кормила стара досыта.
Выходил стар из-за стола из-за дубова,
Да и сам говорит таково слово:
«Ты ли, душечка, красная девушка,
Да мне на старость старику бы опочинуться
Да привела его во ложни во теплые.
Да стоит стар у кровати, головой качает,
Головой качает, приговаривает:
«Да я сколько по святой Руси езживал
Та коваде я чуда век не видывал!
Да ведь эта кроватка подложная!»
Да схватил королевну за белы руки,
Бросал на ту кроватку тесовую.
Отвернулась кроватка тесовая,
Да увалилась королевна во глубок погреб.
Выходил то стар на широкий двор,
Отворяет погреба глубокие,
Выпускает двенадцать да добрых молодцев,
Да все сильныих могучих богатырей.
Едину оставил саму-да во погребе во глубокоем.
Возговорит старик таково слово:
«Ай же вы, люди добрые!
Расходитесь вы по своим землям, по своим ордам,
По своим отцам, по своим матерям!»
Назад-то старик ворочается:
Приезжал он ко камешку ко горючему,
Старую подпись замазывал,
Новую подпись подписывал:
«Ложно была подпись подписана:
Я съездил в дорожку - женат не бывал;
Поеду в ту дорожку, где богату быть!»
Едет старик по чисту полю,
Заехал ли стар во темны леса.
Стоит тут погреб золотой казны:
Повыкатил казну да Илья Муромец,
Нанял хитромудрыих плотников,
Построил он церковь соборную
Святителю Николе Можайскому
Во славном во городе во Киеве.
Сам заехал во пещеры во глубокие,
Тут Илья уж преставился,
Поныне его мощи нетленные!
Да к тому-то стиху и славу поют!

 

Илья Муромец и Калин Царь

А во стольном во городе во Киеве,
Что у ласкова князя Владимира,
Начинался, заводился да по честный пир,
Заводился пир на веселе
На многие на князи да на бояра.
А не зовет он, ведь, себе да во почестный пир
Сильных могучих богатырей,
А приходит-то Илюша, да не званый он.
Сам ли солнышко спотешился:
Да кого дарил он городами-то,
Да кого-то дарил и с пригородками,
Да кого-то дарил и селами-то,
Да селами-то дарил да со приселками.
Тут стала бы княгиня говорить:
«Ты, гой еси, батюшка, Владимир князь!
Всех ударил ты, всех ужаловал,
Одного только удалого добра молодца
Не дарил ты, не жаловал,
Что по имени Илья Муромец!»
«Ты гой еси, княгиня неразумная!
Подарю я удала добра молодца
Теми дарами, которы мне пришли
От татарина, от бусурманова:
Подарю я его тою шубой соболиною».
Берет Илья Муромец шубу за один рукав
И бьет шубу о кирпищат пол,
А сам к шубе приговаривает:
«Велит-то мне Бог шубу бить
О кирпищат пол,
Велит ли мне Бог бивать
Татарина бусурманова?»
Тут князья и бояры подмолвились:
«Гой еси, батюшка, Владимир князь!
Всем-то нам твои дары по любви пришли,
Одному-то удалому молодцу
Дары те не по любви пришли,
Что по имени-то Илья Муромец»
Да рассердился-то солнышко Владимир князь
И приказал-то, ведь,
Владимир князь да стольно-киевский
Взять удалого добра молодца,
Что по имени-то Илью Муромца.
Довести было его на горы высокие,
Бросить его в погреба глубокие
Задернуть решетками железными,
Навалить чащей-хрящем камнем,
А поморить его смертью голодною.
А сильные Киевские богатыри
А рассердились тут на князя на Владимира,
Они скоро садились на добрых коней,
А уехали они да во чисто поле,
Во тое во раздолье во широкое.
«А не будем, ведь, мы жить боле во Киеве,
А не будем мы служить князю Владимиру!»
Княгиня была догадлива,
Копала подкопы под те погреба,
Поила и кормила доброго молодца,
Что по имени Илья Муромец.
Да проходило тут времени ровно три году.
Из-под белые березы кудреватые,
Из-под чудного креста Леванидова
Шли-выбегали четыре тура златорогие.
Случилось идти турам мимо Киев-град,
Мимо тую стену городовую.
Они видели над Киевом чудным чудным-чудно,
Они видели над Киевом дивным дивным-дивно:
И по той стене городовой
Ходит девица-душа красная,
Во руках держит книгу Леванидову
Сколько не читает, а вдвое плачет.
И побежали туры прочь от Киева,
И встретили турицу родную матушку,
И встретили турицу - поздоровались:
«Здравствуй, турица, родна матушка!»
«Здравствуйте, туры, малы детушки!
Где вы ходили, где вы бегали?»
«Шли мы, бежали мимо Киев славен град,
Как мы видели над Киевом чудным чудным-чудно.
Как мы видели над Киевом дивным дивным-дивно:
И по той по стене городовой
Как ходила девица-душа красная,
Во руках держит книгу Леванидову,
Сколько не читает - вдвое плачет».
Говорит турица златорогая:
«Ай вы, глупы туры, малые детушки
Не девица тут ходит душа красная,
А тут плакала стена-мать городовая,
Она выдала невзгодушку великую».
Не волна ли как на море расходилася,
А не сине море всколебалося,
Ай взволновался да ведь Калин царь,
Злой Калин, царь Калинович,
На славный, на стольный Киев-град,
На солнышко князя Владимира,
Ай, как он на святую Русь
Со своею силой поганою:
С сорока царями-царевичами,
С сорока королями-королевичами,
У всех силы было набрано, У всех силы было заправлено,
У всех было силы по сороку тысячей,
У самого собаки царя Калина сметы нет!
Не дошел он до Киева за семь верст,
Становился Калин у быстра Днепра;
Сбиралася с ним сила на сто верст
Во все те четыре стороны.
Зачем мать сыра-земля не погнется,
Зачем не расступится?
А от пару было от кониного
А и месяц, солнце померкнуло,
Не видать луча света белого;
Как от покрику от человечьего,
Как от ржанья от лошадиного
Унывает сердце человеческое.
А от духу от татарского
Не можно крещеным нам живым быть!
И расставил силу по чисту полю,
А сам сходил, собака, со добра коня.
Садился Калин на ременчат стул,
Писал ярлыки скорописчаты,
Не чернилами писал - красным золотом, -
Ко стольному городу ко Киеву,
Ко ласковому князю ко Владимиру.
И ходит собака-вор Калин царь
По той по силе по поганой.
«Ай же вы, слуги мои верные!
Кто знает баить по-русскому,
Мычать про себя да по-татарскому?»
И сыскался татарин поганый:
А мерою тот татарин трех сажен,
Голова на татарине с пивной котел,
Который котел сорока ведер,
С пивной котел сорока ведер,
Промеж плечами косая сажень.
Знает баить по-русскому,
А мычать про себя по-татарскому.
«Ай же ты, слуга моя верная,
Бери ярлыки во белы руки,
Поезжай-ка ты, посол, во стольный Киев-град,
Ко ласковому князю на широкий двор.
Станови коня середи широка двора,
Сам пойди в палату белокаменну:
А и русскому Богу не кланяйся,
А солнышку князю челом не бей,
Не клони ему буйной головушки.
Кладывай ярлыки ему на дубовый стол,
От мудрости слово написансь
Что возьмет Калии царь стольный Киев-град,
А Владимира князя в полон полонить,
Божьи церкви на дым пустить».
Садился татарин на добра коня,
Поехал ко городу ко Киеву,
Ко ласковому князю Владимиру.
А и будет он, татарин, во Киеве
Середи двора княженецкого;
Скакал татарин с добра коня,
Не вяжет коня, не приказывает;
Бежит он во гридню во светлую,
А Спасову образу не молится,
Владимиру князю не кланяется,
И в Киеве людей ничем зовет;
Бросал ярлыки на круглый стол чудно.
Перед великого князя Владимира.
Отшед, татарин слово выговаривал:
«Владимир князь стольно-киевский!
А наскоре сдай ты нам Киев-град,
Без бою, без драки великой,
И без того кроволитья напрасного!»
И уезжает татарин вон из Киева.
Владимир князь запечалился,
А наскоре ярлыки распечатывал и просматривал,
Глядючи в ярлыки, заплакал свет:
«А рассердил-то я теперь богатырей,
Все богатыри разъехались,
А старого казака Илью Муромца,
Засадил-то его во глубок погреб
И заморил его смертью голодною».
Говорит княгиня да Апраксин:
«Может, жив старый казак, Илья Муромец,
Бывает, съездит во Киев-град, постарается?»
Отвечает ей Владимир князь:
«Ты, гой еси, княгиня неразумная!
Сними-ко ты буйную голову,
Приростет ли она ко плечам?
Так будет ли жив через три года
Удалой добрый молодец,
Что по имени Илья Муромец?»
Говорит княгиня князю Владимиру:
«Посылай только, он жив сидит!»
Выходил князь Владимир на красно крыльцо,
Закричал он зычным голосом
Слугам верным, неизменным:
«Вы гой еси, слуги верные!
Вы подите-ко на горы на высокие"
Развалите чащи-хрящи камни,
Раздерните решетки железные!»
Пошли слуги на горы высокие,
Развалили чащи-хрящи камни,
Отворяли решетки железные.
И заходит Владимир князь во погреба глубокие.
И сидит старый казак Илья Муромец,
Сидит-то за дубовым столом,
А и горит у Илюни воскова свеча,
И читает книгу он Евангелие.
Упадал Владимир князь Илье во праву ногу:
«Ай же ты, старый казак Илья Муромец!
А не знаешь ты невзгодушки великие:
А ко славному ко городу ко Киеву
Наезжал-то тут поганый вор Калин царь.
Уж ты выдь-то, Илья, да из погреба.
Съезди, постарайся ради дому Пресвятой
Богородицы,
И ради матушки свято Русь-земли,
И ради церквей соборных!»
Выходил на Божий свет Илья Муромец.
Надевает латы, те кольчуги золоченые,
А он уздает, седлает коня доброго,
Садился Илья на добра коня,
А поехал он из города, из Киева;
Провожает его Володимир князь
Говорил Илья таково слово:
«Не о чем ты, государь, не печалуйся.
Боже Спас оборонит нас,
А не что Пречистый и всех сохранит!»
Выехал Илья да во чисто поле.
И подъехал он ко войскам ко татарскиим,
Посмотреть на войска на татарские.
Ай, как силушки на чистом поле,
Что мелкого лесу да шумячего,
Не видно ни краю ни берега!
А и как знамений на чистом поле?
Ай, как будто сухого лесу жарового!
Тут старый казак да Илья Муромец
Он поехал ко раздольицу чисту полю,
Не мог конца краю силушки наехати.
А поднимается на гору на высокую,
Посмотрел на все на три-четыре стороны,
Посмотрел на силушку татарскую,
Конца краю силы насмотреть не мог!
А со первой-то горы Илья да он спускается,
На другую-то гору он поднимается,
Посмотрел-то под восточную сторону;
А во той ли стороне да под восточной,
А увидел в поле там белой шатер.
Он спустился с той горы высокой
И поехал по раздольицу чисту полю.
Приезжает тут Илья да ко белу шатру.
У того ли в поле у бела шатра
А стоит двенадцать коней богатырских,
Они зоблют пшену да белоярову.
Видит тут Илья да таково дело:
А стоят-то кони тут русийские:
Отца крестного Самсона Самойловича
И его-то ведь братьицев крестовыих,
Крестовых-то братцев, названых.
Он вязал коня тут ко столбу точеному,
Припускал к пшене да белояровой.
Заходил тут Илья во белой шатер:
А глаза-то он крестит да по-писанному,
Поклон-от он ведет да по-ученому,
На все стороны Илыоня покланяется,
А и крестному он батюшке в особину:
«Здравствуешь ты, крестный ты мой батюшка,
Самсон сын Самойлович!
Вы здравствуйте, крестова моя братия,
А крестовая вы братия, названая!»
Увидали-то они да Илью Муромца,
А скоро ведь скочили на резвы ноги:
«Здравствуй, старый казак Илья Муромец!
Говорили - ты посажен во глубок погреб
У того ли то у князя, у Владимира,
И поморен ты смертшо голодною,
А ты, верно, старик, да жив поезживаешь!»
И говорит старый казак Илья Муромец;
«Ай же ты, крестный мой батюшка,
Самсон сын Самойлович,
И вся братия крестова, названая
Вы седлайте-тко добрых коней,
А садитесь вы да на добрых коней,
А поедемте на помощь на великую:
Супротив поедем царя Калина!»
Говорит отец крестный Самсон Самойлович:
«Ай же ты, любимый крестничек»,
Старый казак Илья Муромец!
А не будем мы да и коней седлать,
И не будем мы садиться на добрых коней,
Кладена у меня заповедь крепкая:
Не бывать бы мне во городе во Киеве,
Не глядеть бы мне на князя, на Владимира
И на княгиню Апраксию не сматривать,
И не стоять бы больше мне за Киев-град:
У него есть много да князей, бояр,
Кормит их и поит и жалует,
Ничего нам нет от князя, от Владимира!»
И говорит старый казак Илья Муромец:
«Батюшка крестный, Самсон Самойлович!
А не ради ведь мы князя да Владимира,
А не ради мы княгини да Апраксин,
Ради дому Пресвятой Богородицы,
И ради матушки свято Русь-земли,
И ради той ли то веры православной,
Да для-ради вдов, сирот, людей бедных
Положи ты половину греха на меня!
Вы седлайте-тко добрых коней,
А садитесь вы да на добрых коней
А пойдемте на помощь на великую,
На супротив поедем царя Калина!»
И говорит Самсон Самойлович:
«Нет, крестничек мой любимый!
Великий мой грех:
Не поеду стоять я за Киев-град!»
«Батюшка крестный, Самсон Самойлович!
Положи же весь грех на меня!
-Вы седлайте-тко добрых коней,
А садитесь вы да на добрых коней,
А пойдемте на помощь на великую,
На супротив поедем царя Калина!»
Тут-то крестный его батюшка
И вся крестовая его братия названая
Поехали да на помощь великую,
Супротив царя да они Калина.
Выезжали-то на гору на высокую,
А Поглядели тут на силу на поганую,
А стоит тая сила во чистом поле,
Аки синее море колыбается!
Тут-то они шатер расставили,
Легли они спать, да опочив держать.
Илье Муромцу не спится, мало собится,
А зауснула тут братия крестовая.
Вставает-то Илья да на резвы ноги,
А выходил-то ведь Илья да из бела шатра:
«Еще ли во Киеве по-старому,
Еще ли во Киеве да по-прежнему?»
И звонят во Киеве во плакун колокол.
А садился-то Илья да на добра коня,
А спускается со горы со высокой
А на тую ли на силу, на татарскую.
А силу-то он бьет да трои сутки, не сдаючи,
Не сдаючи Илья да не пиваючи,
И с добра коня Илья да не слезаючи,
А добру коню отдоху не даваючи.
А бьет-то силу да шесть он ден, не едаючи,
Не едаючи Илья да не пиваючи,
И с добра коня Илья, да не слезаючи,
А добру коню отдоху не даваючи.
Его добрый-от конь да проязычился:
«Ай же ты, старый казак да Илья Муромец.
Укроти-тко ты ведь сердце богатырское!
Есть у собаки царя-Калина ока,
Выкопано три подкопа глубокие,
Я в подкоп скочу - повыскочу,
Тебя, Илью, повынесу;
И в другой скочу - повыскочу,
Тебя, Илью, повынесу;
И в третий скочу - повыскочу,
Тебя-то, Илюшеньку, не вынесу!»
А разгорелось его сердце богатырское,
Размахалась его рученька та правая;
Направил он коня да во глубок подкоп:
Он в подкоп скочил - повыскочил,
В другой скочил - повыскочил,
В третий скочил - сам повыскочил,
Не мог Илью повынести.
А сбежал его конь да во чисто поле,
Это начал он, ведь, по полю побегивать.
Да пришли татары те поганые:
Связали ему ручки белые
Во крепки чембуры шелковые
И привели к собаке царю Калину.
Говорит собака-вор Калин царь:
«Ай же ты, старый казак, да Илья Муромец!
Тебе где-то одному побить мою силу великую!
Да садись-ка ты со мной да за единый стол,
Ешь-ка ты ествушку мою сахарную,
Да и пей-ка мои питьица медвяные,
Одень-ка ты мою одежу драгоценную
И держи-тко мою золоту казну,
Золоту казну держи по надобью.
Не служи-тко ты князю Владимиру,
Да служи-тко ты собаке царю Калину!»
Говорит Илья да таково слово:
«А не сяду я с тобой да за единый стол,
Не буду есть твоих яствушек сахарныих,
Не буду пить твоих питьицев медвяныих,
Не буду носить твоей одежи драгоценной,
Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,
Не буду служить тебе собаке, царю-Калину!
А буду стоять я за стольный Киев-град,
А буду стоять за церкви за Божий,
- А буду стоять за князя за Владимира,
И с той ли со княгиней со Апраксией!»
Говорить-то собака-вор Калин царь:
«Поведите, татарове, Илью во чисто поле,
Отрубите Илье буйну голову!»
И повели Илью во чисто поле.
Ведут мимо церковь соборную,
Взмолится тут Илья да всем святителям.
Как из далеча-далеча, из чиста поля,
Набегает-то тут к
Илыошенке да добрый конь,
Ай хватил-то он зубами за те путы шелковые,
Свободил он ручики да белые,
А вскочил Илья да на добра коня,
Выезжал то Илья да во чисто поле,
А и натягивал Илья свой тугий лук,
Накладывает стрелочку каленую,
Сам он стреле приговаривал:
«Лети ты, стрела, выше лесов темныих,
А пади, моя стрела, ни на воду, ни на землю,
Не во темный лес, не в чисто поле,
Пади, моя стрела, на тую гору, на высокую,
Проломи-тко крышу ту шатровую,
Ты пади, стрела, на белу грудь
К моему ко батюшке, ко крестному!
Сделай-ка ты царапину да маленьку,
Маленькую сцапину, да не великую:
Он и спит там, прохлаждается,
А мне здесь-то одному да мало можется
Летела та калена стрела
Выше лесов темных,
И не пала она ни на воду, ни на землю,
Летела тут стрела да ведь на гору высокую,
Проломила она крышу ту шатровую,
А пала она крестному да на белу грудь;
Сделала-ка сцапину да маленьку,
Маленькую сцапину да не великую.
А от сну тут крестный пробуждается,
И говорит он таково слово:
«Вставайте-тко, братцы крестовые!
Верно, моему крестничку не собится!»
Ай вставали тут сильные могучие богатыри,
Скоро-то вставали на резвы ноги,
Садились они да на добрых коней,
А спускались они да с высокой горы,
Нападали на поганых татаровей:
И бьют их, ломят, в конец губят;
Достальные татары на побег пошли,
Сами они заклинаются:
«Не дай Бог нам бывать ко Киеве,
Не дай Бог нам видать русских людей!»
Поехал собака-вор Калин царь от города, от Киева,
Сам говорит таково слово:
«Закажу я детям и внучатам
Ездить ко городу ко Киеву!»
А Владимир князь да стольио-киевский
Заводил он тут да свой почестен пир:
А красное солнышко при вечери,
А почестен пир да весь при весели,
А Владимир князь да столько-киевский
Жалует сильных, могучих богатырей:
Давает города да с пригородками
И давает золоту казну бессчетную!

 

Илья Муромец и Поганое Идолище

Во стольном во городе во Киеве
У ласкового князя у Владимира
А явилося чудо неслыханное:
Наехало Идолище поганое,
Со своей ли ратью силой великою.
В длину Идолище шести сажен,
В ширину Идолище трех сажен,
Глаза у него, как чаши пивные,
Меж ушами у него как сажень со локотью
Меж ноздрями изляжет калена стрела.
Обставил ту силу вокруг Киева,
А на все же на стороны, а на шесть верст.
Не случилося у князя, у Владимира,
Дома русских могучих богатырей;
Уехали богатыри в чисто поле,
Во чисто поле уехали полякивать;
А ни стара казака Ильи Муромца,
А ни молода Добрынюшки Никитича,
Ни Михаилы не было Потомка Ивановича,
Убоялся наш Владимир стольно-киевский,
Выходил да ныне наш Владимир князь
Со своими подарками золочеными,
Что ль татарину он кланялся,
Звал он тут в великое гостьбище,
На свое было великое пированьице,
Во свои было палаты белокаменны.
Идет то Идолище поганое
А ко ласковому князю ко Владимиру;
Он сидит, ест-пьет да прохлаждается,
Над Владимиром князем похваляется:
«Я Киев град ваш в полон возьму,
А Божьи церкви все на дым спущу,
А князей, бояр всех повырублю».
По той тут дорожке по латынские
Идет тут калина перехожая,
Перехожая калика бродимая,
Сильный могучий ли Иванище;
Идет то калика перехожая
В меженной день по красному солнышку,
А в зимний день по дорогу камню самоцветному,
Гуня на калике сорочинская,
Шляпа на главе земли греческой,
А лапотки были из семи шелков,
Промеж проплетены камнями самоцветными;
Несет в руках клюху девяносто пуд;
Идет де старик, подпирается,
Ино мать-то земля колебается!
Идет тут Иванище по чисту полю,
А навстречу едет Илья Муромец:
«Ай же ты, каличище Иванище!
Ты откуль идешь, откуль бредешь?
Откуль бредешь, откуль путь держишь?»
«Я иду-бреду от города Иерусалима,
Господу Богу помолился,
Во Иордан реченьке искупался,
В кипарисном деревце сушился,
А ко Господнему гробу приложился»
И говорит Илья таковы слова:
«Давно ли ты бывал на святой Руси,
На святой Руси, во славном Киеве?
Давно ли ты видел князя Владимира
Со стольною княгинею Апраксою?
Все ли есть во городе во Киеве по-старому,
По-старому ли есть, по-прежнему?»
Да проговорит калика перехожая:
«Ай же ты, старый казак Илья Муромец!
Недавно я был на святой Руси, третьягодня,
И видел я князя Владимира зерет
Со стольною княгинею Апраксою;
Над ними несчастьице случилося;
Не по-старому в Киеве, не по-прежнему:
Одолели поганые татаровья,
Наехал поганое Идолище.
Сидит татарин между князем и княгинею,
Не дает волюшки князю с княгинею подумати!
А по греху учинилося,
В Киеве богатырей не случилося».
Спроговорит Илья, да Илья Муромец:
«Ах ты, сильный, могучий Иванище!
Есть у тя силы с двух меня,
А смелости ухватки половинки нет!
Скидавай ты платье калическое,
Скидавай-ка ты гуню сорочинскую,
Разувай-ко лапотки шелковые,
Уступи-тко мне клюхи на времечко,
И надевай платье богатырское»...
И думал-подумал калика перехожая:
Не дать Илье платьица, так силой возьмет;
И скидывал подсумки рыта бархата,
И скидывал гуню сорочинскую,
И разувал лапотки шелковые,
И скидывал он шляпу греческую,
И одевал платье богатырское.
Обувал Илья лапотки шелковые,
Одевал гуню сорочинскую,
Надевал подсумочки рытого бархату.
Не дает ему каличище Иванище!
Не дает ему клюхи своей богатырской,
Говорит ему Илья таковы слова:
«Ай же ты, каличище Иванище!
Сделаем мы бой рукопашечный:
Мне на бою смерть ведь не написана,
Я тебя убью, мне клюха и достанется».
Рассердился каличище Иванище,
Здынул эту клюху выше головы,
Спустил он клюху во сыру землю,
Пошел каличище - заворыдал!
Илья Муромец едва достал клюху из сырой земли.
И пришел он во палату белокаменну,
Закричал Илья громким голосом:
«Солнышко Владимир столько-киевский!
«Принимай калику перехожую,
Корми-ка ты калину досыта,
Пои-ка ты калику допьяна».
Тут-то царские терема пошаталися,
Хрустальные оконицы посыпались
От того от крику от каличьего.
Тут татарин бросался по плеч в окно.
«Ай же вы, горланы русские!
Что вы здесь заведали?
Что вы стали по часту учащивать?
Ступай-ка, калика, прямо во высок терем».
Приходит калика во высок терем,
Крест-то кладет no-писанному,
Поклон-то ведет по-ученому,
Здравствует князя с княгинею,
А тому ли татарину не бьет челом!
Говорить Идолище поганое:
«Ай же ты, калика русская,
Русская калика, перехожая!
Скажи-ка, калика, не утаи себя,
Какой есть у вас на святой
Руси Старый казак Илья Муромец?
Велик ли он ростом собою есть?»
Говорит ему Илья таковы слова:
«Толь велик Илья, как и я,
Мы с ним были братьица крестовые».
Говорит ему Идолище поганое:
«Помногу ли Илья ваш хлеба ест,
А и много ли пьет зелена вина?»
Как говорит ему Илья, Илья Муромец:
«Уж он хлеба-то ест по три колачика,
А напиток пьет по три рюмочки».
Говорит ему Идолище поганое;
«Экой ваш богатырь Илья! А я то,
Идолище поганое,
Я по хлебу кладу за щеку,
А по другому кладу я за другую,
Лебедь белую на закусочку,
Ведро мирное на запивочку!»
Говорил ему Илья таковы слова:
«Как у моего было у батюшка
Большебрюхая коровище-обжорище,
Она много ела, пила, да и лопнула!»
Это слово Идолищу не слюбилося:
Схватил тут он ножище-кинжалище
И махнул он калику перехожую
Со всей со силушки великие.
И пристранился Илья Муромец в сторонушку малешенько,
От того от ножика отскакивал,
Колпаком ножик приотмахивал.
Пролетел ножик во дверь белодубову,
И выскочила дверь с ободвериной!
У Ильи Муромца разгорелось сердце богатырское,
Схватил с головушки шляпу земли греческой
И ляпнул он в Идолище поганое,
И рассек он Идолище на полы.
А как выскочит он да на широк двор.
Взял же он клюхой было помахивать,
А поганых татаровей охаживать,
А прибил он всех поганых татаровей,
Не оставил поганых на семена,
А очистил Илья Муромец да Киев град,
Он избавил солнышка Владимира
От того было полону великого.
Тут же Илье Муромцу и славу поют.

 

Застава богатырская

Под славным городом под Киевом,
На тех на степях на Цицарских,
Стояла застава богатырская.
На заставе атаман был Илья Муромец,
Под-атаманье был Добрыня Никитич млад,
Есаул - Алеша поповский сын;
Еще был у них Гриша боярский сын,
Был у них Васька долгополый.
Все были братцы в разъездице:
Гриша боярский в те поры кравчим жил;
Алеша Попович ездил в Киев-град,
Илья Муромец был во чистом поле,
Спал в белом шатре;
Добрыня Никитич ездил ко синю морю,
Ко синю морю ездил за охотою,
За той ли за охотой за молодецкою:
На охоте стрелять гусей, лебедей.
Едет Добрыня из чиста поля,
В чистом поле увидел исколоть великую,
Исколоть велика - полпечи.
Учал он исколоть досматривать:
«Еще что же то за богатырь ехал?
Из этой земли из Жидовской.
Проехал Жидовин, могуч богатырь,
На эти степи Цицарские».
Приехал Добрыня в стольный Киев-град,
Прибирал свою братью приборную:
«Ой вы, гой еси, братцы-ребятушки!
Мы что на заставушке устояли,
Что на заставушке углядели?
Мимо нашу заставу богатырь ехал!»
Собирались они на заставу богатырскую,
Стали думу крепкую думати:
Кому ехать за нахвальщиком?
Положили на Ваську долгополого.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман, сын Иванович:
«Не ладно, ребятушки, положили:
У Васьки полы долгие,
По земле ходит Васька заплетается;
На бою, на драке заплетется;
Погибнет Васька понапрасному».
Положились на Гришку на боярского:
Гришке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвальщика в чистом поле.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман, сын Иванович:
«Не ладно, ребятушки, удумали;
Гришка рода боярского,
Боярские роды хвастливые;
На бою-драке призахвастается;
Погибнет Гришка понапрасному».
Положили на Алешу на Поповича:
Алешке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвалыцика в чистом поле,
Побить нахвальщика на чистом поле.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман, сын Иванович:
«Не ладно, ребятушки, положили:
Алешенька рода поповского,
Поповские глаза завидущие,
Поповские руки загребущие,
Увидит Алеша на нахвальщике
Много злата, серебра,
Злату Алеша позавидует;
Погибнет Алеша понапрасному».
Положили на Добрыню Никитича:
Добрынюшке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвальщика в чистом поле.
Побить нахвальщика на чистом поле,
От плеч отсечь буйну голову.
Привезти на заставу богатырскую.
Добрыня того не отпирается.
Походит Добрыня на конюший двор,
Имает Добрыня добра коня,
Уздает в уздечку тесьмяную,
Седлал в седелышко черкасское,
Во торока вяжет палицу боевую -
Она весом та палица девяносто пуд,
На бедро берет саблю вострую,
В руки берет плеть шелковую,
Поезжает на гору Сорочинскую.
Посмотрел из трубочки серебряной:
Увидел на поле чернизину,
Поехал прямо на чернизину;
Видит дородна добра-молодца
Таки шуточки пошучивает:
Выкидывает палицу вверх под облако,
Выметывает сабельку вострую,
Принимает палицу единой рукой,
А другой рукой саблю вострую,
Под молодцем земля колеблется.
Кричит Добрыня зычным, звонким голосом:
«Вор-собака, нахвальщина!
Зачем нашу заставу проезжаешь,
Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?
Под-атаману Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братию наборную?»
Учул нахвальщина зычен голос,
Поворачивал нахвальщина добра коня,
Попущал на Добрыню Никитича.
Сыра мать-земля всколебалася,
Из озер вода выливалася,
Под Добрыней конь на коленца пал.
Добрыня Никитич млад Господу Богу взмолится
И Мати Пресвятой Богородице:
«Унеси, Господи, от нахвальщика!»
Под Добрыней конь посправился,
Уехал на заставу богатырскую.
Илья Муромец встречает его
Со братиею со приборною,
Сказывает Добрыня Никитич млад:
«Как въехал на гору Сорочинскую,
Посмотрел из трубочки серебряной,
Увидел на поле чернизину,
Поехал прямо на чернизину,
Наехал в поле на богатыря,
Таки шуточки пошучивает:
Вскидывает палицу вверх под облако,
Выметывает сабельку вострую,
Принимает палицу единой рукой,
А другой рукой саблю вострую,
Под молодцем земля колеблется.
Кричал громким, зычным голосом:
"Вор-собака, нахвальщина!
Зачем ты нашу заставу проезжаешь,
Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?
Под-атаману Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братью наборную?"
Услышал вор нахвальщина зычен голос,
Поворачивал нахвальщина добра коня:
Попущал на меня добра коня,
Сыра мать-земля всколебалася,
Из озер вода выливалася,
Подо мной конь на коленца пал.
Тут я Господу Богу взмолился:
"Унеси меня, Господи, от нахвальщика!"
Подо мной тут конь посправился,
Уехал я от нахвальщика
И приехал сюда, на заставу богатырскую»
Говорит Илья Муромец:
«Больше некем заменитися,
Видно, ехать атаману самому!»

 
Еще статьи...
Заказ эвакуатора круглосуточно и без выходных Заказать эвакуатор в Москве бывает необходимо из-за огромного количества машин в городе и буксировка на веревке - это небезопасно и сложно. Наша служба эвакуации авто "Форсаж" предлагает быстро и качественно эвакуировать Ваш автомобиль. Кроме услуги эвакуации мы предлагаем к Вашим услугам современный техцентр, где Вы сможете отремонтировать неисправный или битый автомобиль.
Советы из ЭкоПоселения
Славянская Лавка
Славянский Интернет-магазин 240
Славянский Интернет-магазин 240
Кумиры Славянских Богов 240
Серебряные обереги 240
Этническая посуда 240
Натуральная косметика 240
Поделись с друзьями
Понравился наш сайт? Поделись ссылкой на него со своими друзьями..



Катюша
Возраст - 34
Российская Федерация

Горынка
Возраст - 28
Российская Федерация

Наталья
Возраст - 32
Российская Федерация



Громол
Возраст - 39
Российская Федерация

Станислав
Возраст - 26
Украина

Ваш вклад в возрождение
Для Украины
На счет: U402361097164 (Web Money)

или на карту

Приват Банка:
- № карты - 5168 7572 2104 1041

Для России

На счет: R206597515996 (Web Money)

Для других стран

На счет: Z272807574274 (Web Money)

VISA/MASTERCARD

На карту Приват Банка:
- № карты - 5168 7572 2104 1041




Внуки Сварога
Тяни Толкай Счетчик PR-CY.Rank Resc TOP